А потом — шаги. Тихие. Осторожные. Удаляющиеся.
Скрип двери.
Тишина.
Я улыбаюсь во сне — сама не зная чему. Губы растягиваются сами, помимо воли. Пальцы сжимают край пледа — мягкого, теплого, пахнущего им.
И проваливаюсь глубже.
В темноту. В покой. В странное, непривычное чувство — что все будет хорошо.
Что я — там, где должна быть.
14 глава
Просыпаюсь медленно.
Открываю глаза. Моргаю — раз, другой. Кресло все еще обнимает меня со всех сторон, мягкое, уютное. Шея затекла — неудобно спать, свернувшись калачиком. Но почему-то это неважно.
Комната залита утренним светом. Ночник выключен. Луны и звезды на потолке больше не вращаются — просто белые силуэты на голубом пластике.
Маша спит. Щека вжата в подушку, губы приоткрыты, дыхание — ровное, спокойное. Румянец на щеках — здоровый, не лихорадочный. Волосы разметались по наволочке темным пятном.
И Влад.
Он сидит на неудобном, жестком стуле. Голова откинута назад, упирается в стену. Руки сложены на груди. Лицо — расслабленное, непривычно мягкое. Без морщинки между бровями, без напряжения в челюсти.
Он красивый.
Мысль приходит сама — незваная, неуместная. Я отталкиваю ее. Прячу. Запираю на ключ где-то глубоко, где она не сможет навредить.
Встаю осторожно. Плед сползает с плеч — я подхватываю его, складываю. Пальцы задерживаются на ткани чуть дольше, чем нужно. Мягкая. Теплая. Пахнет им.
Хватит…
Выхожу из детской на цыпочках. Коридор — тихий, пустой. Паркет холодит босые ноги. Где мои кроссовки? Кажется, у входа. Ладно… Неважно. Потом.
Кухня встречает меня солнцем. Окна выходят на восток — свет бьет прямо в глаза, яркий, слепящий. Щурюсь. На часах — семь двенадцать. Рано. Даже для меня — рано.
Но сон ушел. Полностью, без остатка. Тело легкое, отдохнувшее. Странно — четыре часа в кресле, а чувствую себя лучше, чем после полноценной ночи дома.
Открываю холодильник. Яйца, молоко, сыр. Масло. В шкафу нахожу муку, сахар, разрыхлитель. Руки начинают двигаться сами — привычно, автоматически. Мама всегда говорила: хочешь успокоиться — готовь. Руки заняты, голова пустеет.
Мне нужна пустая голова. Очень нужна.
Потому что если я начну думать — о ночи, о пледе, о том, как он сказал «просто Влад» — я не справлюсь. Не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу вести себя нормально.
Взбиваю яйца. Добавляю молоко. Муку просеиваю — медленно, аккуратно, глядя, как белое облачко оседает в миске. Щепотка соли. Ложка сахара.
Сковорода. Масло. Шипение — тихое, уютное.
Первый блин — комом. Всегда комом. Я улыбаюсь, соскребая его лопаткой. Выбрасываю. Второй — лучше. Третий — идеальный.
Стопка растет. Золотистые, румяные, с кружевными краями. Бабушкин рецепт. Единственное, что я умею готовить по-настоящему хорошо.
В холодильнике нахожу малиновый джем. Достаю. Мед — в шкафу, рядом с сахаром. Сметана.
Чайник. Кофе? Да, наверное. Он пьет кофе. Черный? С молоком? Не знаю. Варю просто — крепкий, в турке, которую нахожу в углу шкафа. Запах разливается по кухне и я невольно улыбаюсь.
Стол. Тарелки. Приборы. Салфетки — нахожу в ящике, бумажные, белые.
Смотрю на результат. Стол накрыт. Блины дымятся. Кофе ждет. Солнце заливает все золотом.
Красиво. По-домашнему.
Опасно.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Оборачиваюсь. Маша стоит в дверях кухни — босая, в пижаме, волосы торчат во все стороны. Глаза сонные, но уже не мутные. Не больные.
— Женя?
— Доброе утро, солнышко.
Она трет глаза кулачками. Зевает — широко, по-детски, не прикрывая рот.
— А что это?
— Блинчики. Хочешь?
Она кивает. Делает шаг вперед.
И я вижу ее ноги. Босые. На холодном полу.
— Стой! — вырывается громче, чем хотела. — Маша, ты босиком! Ты же болеешь, нельзя!
Она замирает. Смотрит на свои ноги. Потом на меня. Виновато хлопает ресницами.
— Я забыла…
— Сейчас. Подожди. Не двигайся.
Бросаюсь мимо нее — в коридор, в детскую. Носки. Теплые. Шерстяные. Где-то были, я видела вчера, в комоде…
Врываюсь в комнату. Стул пустой — Влад уже проснулся? Когда? Выдвигаю ящик комода — первый, второй. Вот. Розовые, с котятами. Хватаю.
Разворачиваюсь.
Бегу к двери.
И врезаюсь.
В стену.
Нет. Не в стену. Стены не бывают теплыми. Стены не пахнут хвоей и кофе. У стен нет рук, которые подхватывают, ловят, удерживают.
Его руки — на моей талии. Большие. Горячие. Пальцы сжимаются — рефлекторно, крепко. Сквозь тонкую ткань футболки — его футболки, которую я так и не сняла — я чувствую каждый.
Мир замирает.
Звуки исчезают. Солнце из окна бьет ему в спину, превращая в силуэт — темный, большой. Я не вижу его лица. Только руки чувствую, они все еще на талии.
— Я... — голос не слушается. Сиплый, чужой. — Носки. Маша босиком.
Он не отвечает. Не двигается. Не отпускает.
Секунда. Две.
Я поднимаю глаза.
Ошибка.
Он смотрит на меня сверху вниз — близко, так близко, что я вижу крапинки в серых радужках. Вижу тень щетины на челюсти — темную, колючую. Вижу, как дергается мышца на скуле.
Его взгляд — тяжелый. Темный. Голодный?
Нет. Показалось. Должно быть — показалось.
Сердце срывается в галоп. Бешеный, безумный. Грохочет в ушах, в горле, в кончиках пальцев. Он же слышит. Он не может не слышать.
— Влад…
Имя срывается само. Без отчества.
Что-то меняется в его лице. Что-то вспыхивает в глубине его глаз.
Его пальцы сжимаются сильнее. Притягивают ближе. На полдюйма, на вдох. Я чувствую его тепло — везде. Грудью, животом, бедрами.
Между нами — сантиметры. Может, меньше. Воздух — густой, раскаленный. Им невозможно дышать…
Он наклоняется.
Ниже.
Еще ниже.
Его дыхание — на моих губах. Горячее. Рваное. Он тоже — рваное?
— Папа? Женя?
Голос Маши — из кухни.
Мы отскакиваем друг от друга. Одновременно. Как подростки, застигнутые родителями. Его руки исчезают с моей талии — и там, где они были, остается холод. Пустота. Фантомное ощущение пальцев.
— Иду! — кричу. Голос — слишком высокий. Чужой какой-то. — Уже иду, солнышко!
Протискиваюсь мимо него в дверь. Не смотрю. Не могу смотреть. Щеки горят — алым, стыдным. Сердце все еще колотится, отказываясь успокаиваться.
Иду по коридору. Ноги ватные. В руке — носки. Розовые. С котятами. Пальцы сжимают их так, что костяшки белеют.
Что это было?
Что, черт возьми, это было?
Вхожу в кухню. Маша сидит за столом — забралась на стул сама, болтает ногами в воздухе. Босыми. Все еще босыми.
— Вот, — говорю. Голос почти нормальный. Почти. — Давай наденем.
Опускаюсь на корточки. Надеваю носки на маленькие ступни — холодные, бледные. Маша хихикает, ей щекотно.
— Женя, а почему ты красная?
Замираю.
— Я... мне жарко. У плиты стояла.
— А-а-а.
Она принимает объяснение. Легко. По-детски. Тянется к блинам.
Шаги в коридоре. Тяжелые, уверенные. Он входит в кухню — и я смотрю в стол. В тарелку. В чашку. Куда угодно — только не на него.
— Доброе утро, — его голос. Хриплый спросонья. Или не спросонья?
— Доброе, — отвечаю. Стол очень интересный. Очень.
— Папа! Женя сделала блинчики!
— Вижу.
Он садится. Напротив меня. Я чувствую его взгляд — на макушке, на щеках, на руках, которые никак не найдут себе места.
— Спасибо, — говорит. Тихо. — За завтрак.
— Не за что.
Молчание. Маша болтает — о блинчиках, о котиках на носках, о том, что ей уже лучше и можно ли сегодня мультики. Я отвечаю — автоматически, невпопад. Голос работает отдельно от головы.
А в голове — только одно.
Его руки на талии.
Его дыхание на губах.
И то, как он наклонился.
Ниже.
Еще ниже.
И что было бы — если бы Маша не позвала?
15 глава
Влад
