Ищу жену. Срочно! (СИ) - Напьер Харли

Смотрю на телефон. Десять дней отгулов — подарок от начальства. Десять дней, чтобы решить вопрос, который может стоить мне Вики. Опека уже шевелится, Паша предупредил: они ищут хоть кого-то, кто возьмет девочку, и если родственников нет, то, заберут. Это уже не угроза, а факт. Холодный, как кафель в морге. Я не могу этого допустить.

Так, что можно отсюда забрать? Оглядываю бедлам в доме брата. Похоже нечего… Иду на кухню, что бы попить воды и слышу стук в дверь.

Открываю, и на пороге стоит бабка, соседка Семёна по бараку, с вечно недовольным лицом, которое сегодня разгладилось от траура и любопытства. Она держит в руках какой-то пирог, завернутый в полотенце.

— Ох, Мишенька, горе-то какое! — начинает она, прижимая ладонь к груди. — Ты и на поминках был как в воду опущенный. Молодой еще, а столько горя пережил!

Надо же, даже имя мое знает…

— Спасибо, — не помню ее имени, а она уже ступает на порог и шагает в дом.

Она просачивается мимо меня, оглядывая коридор, и начинает причитать:

— Нина Петровна я. — представляется невзначай, — А ведь, Мишенька, я вот что тебе скажу. Не пили они! Вот не пили! Твой Семка, конечно, дурной был, но Галька-то — она за ум взялась! Последние две недели не видела я, чтоб они пиво таскали, не то что водку!

Я хмурюсь. Пьяная вечеринка у них была. Последняя, фатальная. Нагулялись…

— Они отравились, Нина Петровна. Палёный алкоголь.

— Отравились? — её глаза округляются, а потом сужаются. — Отравились, говоришь? Может, их траванули, Миша? Я ведь видела, как к ним ездили!

— Что значит, ездили? Кто? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

Бабка машет рукой, будто отгоняя муху, и шепчет, наклоняясь ко мне:

— Изверги какие-то, вот кто! Два раза приезжали, на такой машине, что нашей деревне и не снилась. Черный джип, стёкла тонированные. Стоят, как тени, в чёрном. Что-то от них хотели. Орали даже, я слышала! А Галька плакала, кричала, что ничего у неё нет, отдаст, когда найдет! Вот те крест!

Осматриваюсь опять по сторонам. И картина почему тут все, перевернуто становится понятнее, немного. И документы, спрятанные в Потапыче.

Значит, не Семён и Галя рылись тут? Искали то, что, по словам Гальки, она должна была "отдать".

— Что отдать? — спрашиваю я, пытаясь собрать её бессвязный рассказ в логическую цепь. — Что они требовали?

— Да откуда ж мне знать, Мишенька! — она снова прикладывает руку к сердцу. — Деньги, поди. Долги. Изверги, говорю тебе! Две недели назад последний раз приезжали, с той поры Галя ходила бледная, как смерть. Семка-то пропадет, а она сидит, сгорбившись. И вот на тебе... Несчастные.

Я смотрю на неё, и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Палёный алкоголь? Или кто-то решил проблему "долга" радикально? Не мог же Семён, знавший про охоту, которую на них ведут, травануть себя и жену палёным пойлом? И Вика? Как они могли ее бросить? Вопросов становится больше.

Бабка Нина переводит дыхание и снова начинает причитать, уже о Вике:

— А девочка-то, дочка их... Говорят, ты забрал её? У тебя, значит, теперь? Она бегала ко мне временами.

— У меня, — киваю я, стискивая зубы. — Забрал сразу как только смог. Но, у меня вопрос, если вы столько много знали, почему вы не помогли или полицию не вызвали? Что случилось-то тут?

Бабка Нина опускает глаза, комкает полотенце с пирогом.

— Ай, Миша, не ругайся. Поздно уже. Дочка-то у них... маленькая, заброшенная. Она ко мне бегала за едой. Я ей пирожки пекла, она их очень любила! И собаку мою, Бусинку, часто гладила, просилась. Я её кормила, пока Галька спала, да...

Её слова оседают в воздухе, как пыль. Вика просила еду у соседки. Не кормили... совсем.

— А потом, Мишенька, перестала ходить, — продолжает бабка, всхлипывая. — Я испугалась, думала, ругаться на них пойду. А потом твою машину увидела. Вспомнила, что ты раньше приезжал. Думала, ты вернулся, разберёшься. Перестала волноваться. А тут... вон оно что, горе-то какое!

Она снова вытирает глаза, оставляя на лице разводы. Я стою, как громом пораженный. Вика бегала к соседке за едой. А потом перестала. Потому что Семён и Галя, возможно, изолировали её, испугавшись тех, кто "ездил".

"Изверги" на чёрном джипе, долги, спрятанные документы, и Вика, ищущая еду по соседям. Моя Вика.

Я смотрю на бабку Нину, и теперь в моей голове всё сходится: встрял мой братец по самое не хочу.

— Спасибо, Нина Петровна. За пирог, и... за всё, — говорю, беря её за локоть и мягко направляя к выходу. — Мне надо уже уезжать.

Глава 23. Гуля

Я сижу на заднем сиденье Мишиной машины, и мир впервые за долгое время кажется не враждебным, а просто... светлым. Миша взял еще десять дней отгула, и мы решили провести этот день не в стенах квартиры, где напряжение буквально висит в воздухе, а подальше. Развеселить девчушку, подарить ей новые эмоции и самим отдохнуть. Дни были не из легких.

Вика в новом, ярко-розовом автокресле, которое Миша установил, смотрит в окно, а я ей что-то шепчу про облака, похожие на вату. На ее щеках — следы от карандашей, которые мы не смогли до конца оттереть, а в глазах — уже не та загнанная боль, а любопытство.

Я смотрю вперед, на Мишу. Он сосредоточенно ведет машину, но я вижу, как он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. После недавнего его "Вот на тебе и женюсь!" в воздухе повисло что-то густое, электрическое. Это не просто слова отчаяния — это, черт возьми, идея, которая почему-то мне не отвратительна.

Я вспоминаю, как мы сидели на полу, плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки, его силу. Он был так растерян и так настоящ в своем горе и желании защитить Вику, что я вдруг поняла: я не боюсь его. Наоборот, впервые за год, я не хочу бежать.

— Нам направо, Гуля? — спрашивает Миша, и его голос такой глубокий, с приятной хрипотцой, что у меня теплеет внутри.

— Ага, — киваю, отвлекаясь от потока мыслей. — Там парк с аттракционами, Вике понравится. И пруд с лебедями.

В парке мы выходим из машины, и я беру Вику на руки. Она прижимается ко мне, как маленький совенок. Миша идет рядом, неловко неся в одной руке пакет с водой и соком, в другой — коляску для куклы. И этот контраст — огромный, сильный мужчина-спасатель, который носит кукольную коляску — вызывает во мне волну нежности.

Мы катаемся на каруселях, едим сладкую вату, Вика смеется так звонко, что люди оборачиваются. Миша рядом, он уже не такой хмурый, как дома. Он улыбается, и когда он это делает, его лицо преображается, глаза становятся светлее, а ямочки на щеках — более глубокими.

Останавливаемся у пруда. Вика тянет нас к кромке воды, чтобы покормить лебедей. Миша присаживается рядом, его рука невольно ложится на мою поясницу, чтобы придержать, чтобы я не упала. Легкое, мимолетное прикосновение, но я чувствую, как по коже бегут мурашки, а сердце начинает стучать быстрее.

— Спасибо тебе, Гуль, — шепчет он, и его голос обволакивает меня. — Без тебя я бы уже сошел с ума.

Я поднимаю на него взгляд, его лицо близко, глаза — теплые, как осенний мед. Мой мир сужается до этой секунды, до этого момента, когда я вижу в его глазах не просто благодарность, а что-то большее.

— Просто... я знаю, каково это, — отвечаю я, голос дрожит, и я опускаю глаза, но его взгляд не отпускает.

Он поворачивает мое лицо к себе, его рука ложится на мою щеку, большой палец нежно поглаживает кожу. Я замираю, забыв о Вике, о своих проблемах. Есть только он.

Он наклоняется, и наши губы встречаются. Нежный, медленный, неуверенный поцелуй, который мгновенно превращается в огонь. Его губы мягкие, теплые, а я чувствую, как давно мое тело, моя душа нуждались в этой искре, в этом тепле. Я отвечаю, обнимая его за шею, и на секунду позволяю себе забыть обо всем.

Нас прерывает Вика, которая тянет его за куртку:

— Миса, лебедь кусается!

Мы отстраняемся, тяжело дыша, смущенные, но в то же время окрыленные. Миша неловко откашливается, а я чувствую, как мои щеки горят.