Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

Я мельком смотрю на часы у себя на запястье:

— Вы простите, мне нужно идти.

— Да, конечно! — кивают друзья.

Тисман смотрит с надеждой:

— Увидимся.

Кажется, он всерьёз опасается, что уйду от него. В смысле, покину издательство. Вот возьму и уволюсь! И наймусь в штат к Куликову. Кем? Да хотя бы художником. Наверное, он будет больше платить и ценить меня больше?

Поражённая этой неслыханной дерзостью собственных дум, я ступаю по гладкому полу. Им бы тут застелить всё коврами. А то так натёрли, что того и гляди, упадёшь!

Когда возвращаюсь к семье, вижу Наташу с Игорьком. Он тоже в рубашке и брюках.

— Эй, красавчик! Ты кто? — я толкаю его.

— Ой, Ульяна! Привет! — оживляется Игорь. Судя по взгляду, и он заценил мой наряд.

А Наташка, экс-Севастьянова в платье с жемчужными бусами. Она блондинка, и сынуля у них получился блондин. Вполне симпатичная, даже красивая! Если бы не стервозность, которая лезет из всех щелей. Даже сейчас, стоя тут, она сохраняет «лицо». Смотрит искоса. Как будто всё ещё обвиняет Юрца в том, что сама же ушла от него.

— Привет, Наташ! — несмотря ни на что, я всегда улыбаюсь при встрече. Это их с Юрой дело. Уж точно не моё!

Она поднимает глаза от смартфона:

— Ульяна! Ого! Да ты просто звезда, — говорит с лёгкой ноткой чего-то… Не знаю даже. Зависти что ли? Или злорадства. Мне всегда кажется, она произносит не то, что желает сказать.

— Уж кто б говорил! Ты ещё похудела? — смотрю на неё в нежно-розовом платье, с оборкой в районе груди.

— Да это ещё с лета! Как с моря вернулась, набрать не успела. Сейчас зима придёт, наберу, — отвечает Наташка. Она всегда была какой-то бесформенной. Не то, чтобы худой. И не толстой! А именно бесформенной. Ни талии нет, ни изгибов. И чего Юрка нашёл в ней? Никак не пойму.

— А я зимой и летом, одним цветом! — добавляю я в шутку, имея ввиду свой неизменный вес.

— Стабильность важнее всего, уж поверь мне, — иронично бросает Наташа. Юрка сурово глядит на неё. И хотя между ними пространство, но чувствую, воздух кипит.

— Ладно! Вы располагайтесь. Я к Артуру, а потом сразу в зал, — говорю я всем сразу.

Они отпускают меня. Это как водится! Я всегда забегаю к нему перед самым началом. Знаю его гримёрную и могу отыскать её даже на ощупь. К тому же, она у него персональная. И табличка «Липницкий Артур» повествует о том, кто внутри. На полу деревянные доски. И моё появление рядом с дверью гримёрной остаётся незамеченным. Я открываю без стука. Почему-то представив, к своему величайшему ужасу, что Артур не один. Наверное, эти злосчастные фото меня донимают и будят фантазию? Вот пройдёт юбилей, я непременно спрошу у него. А пока…

— Маэстро? — зову его.

Буся стоит, отвернувшись спиной, у окна. Но, услышав мой голос, становится вполоборота. Стоит ему обернуться, как я… Я опять вспоминаю тот снимок! Где он держит девушку за талию, как будто толкая вперёд. А сам недоверчиво смотрит за спину. Сейчас его взгляд так похож…

— Улечка, ты? — выдыхает.

— А ты думал, кто? — удивляюсь реакции мужа.

Он отстранённый. Впрочем, он всегда сам не свой перед выступлением. Кажется, сколько бы лет ни прошло, он всегда переживает, как будто впервые. И всегда поражает зал непревзойдённой игрой! А после концерта всегда выражает сомнения в том, что игра удалась.

— Я, — Артур шумно дышит, заносит ладонь, чтобы провести по волосам. Но те уже гладко зачёсаны. Он собирает пальцы в кулак и подносит ко рту.

— Что с тобой? — подхожу.

— Я не справлюсь, — бросает Артур.

— Не справишься с чем? — уточняю осторожно.

— Я запланировал соло играть, симфонию piano. Свою симфонию, понимаешь? — берёт он за плечи и смотрит в глаза.

— Ту самую? — я открываю глаза ещё шире, — А когда ты закончил её? Ты молчал.

— Я… — он вздыхает, — Ещё не закончил. В том-то и дело. Финал подкачал! Нужно было его отработать, а я решил, так сойдёт. Кода ни к чёрту, Ульян! Понимаешь? Придётся оставить как есть, или…

— Или? — я трогаю складки его пиджака.

— Или вообще не играть, — отвечает Артур, запрокинув лицо к потолку.

«Боже мой», — я беру себя в руки. Мне далеко не впервой успокаивать Бусю. Но сегодня, похоже, особенно сложный момент его творческой жизни? Он впервые готов отыграть то, что сам написал. Он впервые написал композицию! Мой муж теперь не просто пианист, он ещё и композитор. Возможно, когда-нибудь, в музыкальной теории появится имя Артура Липницкого, и мелодии эти обязаны будут учить наравне с Бахом, Бетховеном, Глинкой…

— Милый, смотри на меня, — я хватаю Артура за лацканы, — Посмотри на меня, слышишь?

Он опускает лицо, выдыхает и смотрит. Глаза выражают растерянность. Насколько обычно уверен в себе, настолько растерян всегда перед выходом к зрителям. Как будто всякий раз в нём просыпается тот самый парень, которого били линейкой по пальцам, когда он неверно играл…

— Милый, иди сюда, — призываю его, — Наклонись.

Мы делает так каждый раз накануне концерта. Он прислоняется лбом к моему. Наши ладони касаются друг друга, подушечки пальцев смыкаются. Глаза закрываются, и… Происходит какое-то действо. Я не знаю названия этому! Просто я чувствую это внутри. Словно энергия наша становится общей, сливается, чтобы потом перейти от меня в его тело. Чтобы насытить его, напитать.

«Вдох-выдох», — скользит по моим венам пульс.

«Вдох-выдох», — отчётливо слышу Артурово…

Мы стоим так всего лишь каких-нибудь пару минут. Но после, когда всё кончается, я ощущаю заметную слабость. Словно часть своей энергии добровольно скормила ему! Добровольно. Ведь мне не нужна. Чтобы слушать, не нужно быть сильной. А чтобы играть, нужно быть.

— Вот так, — говорю еле слышно, — Ты справишься, я в тебя верю. Всё получится! Помнишь, как ты говорил, что музыку нужно чувствовать, слышать и понимать? Ты её чувствуешь. Импровизируй! Сыграй финал так, как покажется нужным.

— Запомнила? — шепчет Артур.

Я смотрю на него, запрокинув лицо:

— Я буду рядом, на пятом ряду.

— И не только ты, увы! — разочарованно хмыкает муж.

Сегодня в зале большие персоны. Все сильные мира сего соизволили нас посетить. Мэр города, пресса, и вся деловая элита заняла первый ряд. Так что Артур не напрасно волнуется! Но задача моя — убедить его в том, что повода нет.

— Милый, ну скажи мне, кто из них знает нотную грамоту? — усмехаюсь и глажу его по плечам.

Артур поддаётся, прикрыв глаза, тоже хмыкает:

— А вдруг?

— А вдруг только кошки родятся, — произношу я с улыбкой.

Ладони его, обхватив мои щёки, ласкают. И пальцы касаются губ.

— Я люблю тебя, боже! Так сильно! Ты даже не знаешь, насколько люблю, — слышу шёпот Артура. Хорошо, он не петь собирается. Голос охрип.

— Я тебя сильнее, — говорю. Это чистая правда.

— Ты такая красивая, — шепчет Артур. Его пальцы скользят по лицу и по шее, — А может быть, ну его? Закроемся тут, а они пусть там сами играют? Ага?

Я смеюсь его шутке:

— Ага! Ты мой зверь ненасытный. Мой ласковый, нежный. Иди!

— Отпускаешь? — он держит, — А я тебя нет.

Поцелуй, и помада размазана. А шатаюсь, как пьяная. Чувствую пол каблуками модельных туфлей. Расстаёмся внутри. Он идёт за кулисы. Я иду в зал, к родным. Там уже Ида Карловна. Даже с мамой о чём-то болтают. Наверное, та восхваляет сынулю? Хотя, есть за что восхвалять!

— А вот и я, — осторожно пролажу сквозь несколько кресел, добираясь к своему.

Усевшись между Юрцом и отцом, я вздыхаю.

— У тебя тут, — клонится Юра ко мне.

— Чего? — уточняю.

— Помада, — он тянется пальцем стереть.

Я наспех, пока свет ещё не погас, вынимаю карманное зеркальце. Ну, точно! Помада. Ведь я не хотела красить губы. Был бы прозрачный блеск, и ничего не осталось бы.

«О, чёрт!», — думаю я с опозданием. Ведь у Артура, наверное, тоже? Хотя… Это след, эта метка поможет ему. Да будет так!

— Чего там наш гений? Очкует? — шепчет Юрка мне в правое ухо.