* * *
После разговора с полицейским у меня совсем не остается сил.
Но рука сама тянется к телефону на тумбочке.
Пальцы дрожат.
Номер Арины я знаю наизусть.
Я звоню ей без надежды, что она ответит.
После всего, что я натворил.
После моего предательства.
После всех слов и поступков…
Но отвечает почти сразу же…
Едва слышный звук ее дыхания
И потом — ее голос.
Тихий, но теплый и с нотками волнения.
— Алло?
У меня перехватывает дыхание.
Я не могу вымолвить ни слова.
Просто слышу ее дыхание.
Этот простой, человеческий звук кажется единственным якорем спасения в этом аду, который я себе устроил.
— Никита? — в голосе Арины проскальзывает легкая тревога. — Ты там?
Глава 23
Он
Я слышу взволнованное дыхание Арины и свой собственный, сдавленный, неровный стук сердца в ушах.
Она ждет, не бросает трубку.
Это больше, чем я заслуживаю.
— Спасибо за все. Тебе и детям, — выдыхаю я. Мой голос полон смирения и принятия того, что я был неправ. — Вы могли бы бросить меня, как я бросил вас. Оставить гнить в этой палате с последствиями моего же выбора. Не приезжать. Не давать показаний. Не… спасать.
На том конце провода — легкое, почти недоуменное фырканье.
— Что за бред ты несешь? Ты не бросил нас умирать. Ты ушел. Оставил, да. Но разве можно казнить за нелюбовь? Это неприятно, но не смертельно, мы справились.
Ее слова такие простые, но с глубоким смыслом. В них — вся ее сила, которую я раньше принимал за слабость.
Вся ее стойкость, которую я считал обыденностью.
— Я был неправ, когда говорил, что никогда не любил. Я любил, но под ее нашептываниями начал считать наши спокойные, ровные отношения чем-то ненастоящим. Просто привычка, говорила она. Есть мнение, что если человеку десять тысяч раз говорить, что он — осел, однажды он им станет. Так вышло и со мной. Я вдруг начал думать, что если у нас в браке не кипят бразильские страсти, то значит, любви нет, а если все началось стремительно и сразу с вынужденного брак, то никогда любви и не было. Эмилия умеет нашептывать, и я слушал ее, как идиот!
Арина вздыхает. Глубоко, как будто вспоминая что-то тяжелое.
— Постой, дай сказать… Я же тоже с ней беседовала, когда у дочери были проблемы. Она и мне нашептывала. О том, что я, возможно, не самая лучшая и понимающая в мире мама для своей дочери, о том, что в каждом некрасивом поступке детей, в каждом их поражении кроется тень наших неудач и ошибок. Если бы я продолжила ходить к ней, то не знаю… Не знаю, Ник, до чего бы я ее наслушалась.
— Ты говорила с полицейским?
— Да. У меня волосы от ужаса на голове шевелятся, когда мне рассказали, что творит эта мадам.
Я сжимаю трубку так, что пальцы белеют.
— Она сбежала, — сиплю я, и горечь заполняет рот. — Полиция объявила ее в розыск. Собрала вещички и испарилась. Я и здесь облажался. Не смог даже задержать ее, чтобы она ответила за все. Снова оказался слабым. Снова проиграл.
Наступает пауза. Я слышу, как Арина обдумывает что-то.
Жду очередного упрека. Он будет заслужен.
Но вместо этого она говорит:
— Ты и не подозревал, какая она больная на всю голову! Она же не только тебя обвела вокруг пальца… Будем надеяться, что ее задержат. Уже поздно, Никита. Я очень устала, и тебе самому тоже не помешает отдохнуть.
— Да, конечно. Арина… — я замолкаю. — Я могу мозоль натереть на языке, умоляя меня простить. Просто знай, что мне очень жаль. Я никогда так ни о чем не сожалел. Это сожаление о том, что уже поздно что-то изменить, самое горькое, что я пробовал в этой жизни. И самое невыносимое.
Мы молчим.
Я слышу, она всхлипывает, тихо плача.
И у меня тоже — слезы.
Но они молчаливые внешне, а внутри — надрывные, отчаянные и злые.
— Мне жаль нас. Так жаль, Ник, — тихо вздыхает она. — Все, давай закончим этот разговор. Я не хочу окончательно расклеиться, иначе утром я встану с огромными мешками под глазами, а завтра утром у меня — прием. У меня к тебе только одна просьба. Позвони детям по отдельности. И, если ты любил их хотя бы немного, найди особенные слова. Для каждого из них.
Немного помолчав, она добавляет:
— Им тебя не хватает. Но они ни за что не признаются. Будут кричать, злиться и материть тебя.
— Заслуженно… — говорю я. — Ладно, Ариш, иди спать. Сладких снов.
— Сладких снов, Ник.
Вряд ли они будут сладкими.
Вряд ли я вообще усну и говорю напоследок со всей искренностью, на которую способен:
— Я счастлив знать, что ты когда-то была моей.
Глава 24
Он
По квартире будто ураган пронесся, Эмилия спешила.
Но не забыла обчистить меня: сгребла деньги, золото, дорогие часы.
Все, что имело ценность и можно быстро продать.
Вот такой итог моего «прозрения, что брак был ошибкой» — опустошение и одиночество.
Я закрываю глаза. Перед ними проплывает лицо Петра — жесткое, полное разочарования.
Я еще помню его удар, полный отчаяния.
За ним проступает лицо Даниила — отстраненное, закрытое.
Мой средний сын больше всех похож на меня — лицом и меньше всего похож характером.
И последнее, лицо Марьи — с ее знанием о том, что все началось давным-давно. То знание, которое вышло наружу и ранило ее еще сильнее.
Все они — разные, и раны, которые я им нанес, — тоже разные.
Я — по одну сторону.
Моя семья — по другую.
Они протянули мне руку в момент сложности, и на этом — все.
Я мог бы просто откинуть коньки после всего этого. Сложить лапки и жалеть себя.
Считать себя жертвой.
Но вместо этого решил искупить свою вину.
Я должен заслужить их прощение.
Чего бы мне это ни стоило.
Сколько бы времени это ни заняло…
И, главная, перед кем я виноват больше всех, это моя Ариша, которую я больше не имею права называть так ласково.
* * *
Она
Спустя месяц
Я выхожу из больницы: у меня хорошие новости, малыш развивается согласно сроку, с ним все в порядке.
Внезапно замечаю, как возле моей машины кто-то трется, присев возле колеса.
— Эй, ты, что делаешь? — стараюсь придать голосу грозности.
Он встает во весь свой немаленький рост и разворачивается ко мне лицом.
Я крепче сжимаю пальцы на ремешке сумки.
— Никита? Что ты здесь делаешь?
— Привет. У тебя тут крыло помято. Какой-то кретин задел.
— Что? — спешу к своей машине и поскальзываюсь на снегу.
Никита успевает шагнуть и прижать меня к себе, предотвратив падение. Я на миг оказываюсь близко-близко к нему: сильные руки, мощная грудь, спортивное телосложение чувствуется даже через одежду и зимнее укороченное пальто. На миг меня пронизывает тоской и ностальгией: мы так давно не вместе, а я все еще помню, как хорошо и уютно лежать в его объятиях.
Но я усилием воли прогоняю это неуместное воспоминание, напомнив себе о жестокости, с которой он говорил, что не хотел на мне жениться.
Да, потом пожалел и раскаялся, когда понял, что его новая любовь — не та, за кого себя выдавала, но…
Есть одно «НО» — короткое и беспощадное.
Всего две буквы, но это целая черта, рассекающая жизнь на до и после.
Одно маленькое «НО» — как океан, который не под силу переплыть в одиночку.
Так и Никита: старается, из кожи вон лезет, но пока получает в ответ лишь одни отказы и игнор со стороны детей, а я заняла вежливую, но холодную позицию: не указываю ему на дверь, но и не пускаю в свою жизнь.
— Аккуратнее, ты же в положении, — голос Никиты на этом моменте дрогнул, а ладонь задерживается на моем животе.
Я аккуратно высвобождаюсь из его рук.
