— Маша!
Девочка удивлённо хлопает глазами.
Из раздевалки выходит её мать. Краснеет, хватает дочь за руку и начинает торопливо расстёгивать куртку.
— Не слушайте её, Дарья Андреевна. Дети повторяют всё подряд. У нас просто люди любят поговорить.
— Это я заметила.
Женщина улыбается виновато, а мне становится неловко из-за собственной резкости.
— Простите.
— Да за что? — Она понижает голос. — Вы не переживайте. Степан хороший мужчина. За ним любая как за каменной стеной будет.
— Мне не нужна каменная стена.
Маша высовывает голову из ворота кофты.
— А зачем тогда дядя Стёпа?
Ответить я не успеваю. Из группы выбегает Стас и сообщает, что братья Сазоновы спрятали пластилин в батарею.
До обеда мне удаётся не думать ни о Степане, ни о разговорах. Мы лепим грибы, учим песню к осеннему празднику и собираем рассыпанные кем-то пуговицы. Но во время тихого часа Анна Семёновна заглядывает в группу и кладёт на стол стопку цветной бумаги.
— Это Тихонов передал.
Я смотрю на неё.
— Степан?
— А у нас много Тихоновых?
— Зачем ему передавать бумагу?
— На складе пилорамы лежала. Рабочие упаковку повредили, для продажи не годится. Решил, детям пригодится.
Она улыбается и выходит прежде, чем я успеваю что-нибудь сказать.
Я провожу ладонью по верхнему листу. Плотная хорошая бумага. Такой в городской группе всегда не хватало.
Степану кто-то сообщил, что нужно сельским детям?
Нет. Нельзя искать особый смысл в обычной помощи. Особенно теперь, когда вся деревня готова придумать его за нас.
Я опускаю взгляд на правую руку. Кольца нет, но на пальце всё ещё видна светлая полоска.
Перед отъездом я сняла обручальное кольцо и положила в карман сумки. Выбросить не смогла. Оно лежит там до сих пор рядом с паспортом и билетом в один конец.
Юридически я замужем.
Игорь не собирается давать развод. Угрожает приехать, силой увезти меня домой. А я стою посреди школьной группы и думаю о другом мужчине.
Какое право я имею?
И дело не только в бумагах. Пять лет жизни невозможно снять с пальца вместе с кольцом. Ещё недавно я любила Игоря. Хотела от него ребёнка, строила планы, верила каждому слову.
Если сердце так быстро отзывается на чужой взгляд, значит ли это, что моя любовь тоже была ложью?
От этой мысли становится стыдно.
До конца рабочего дня я избегаю окон, выходящих на дорогу.
И всё равно каждый раз, услышав во дворе шум двигателя, поднимаю голову.
Степан
— Степан-то возле Литвиновых крутится.
Я слышу слова сквозь визг пилы.
Мужики стоят возле штабеля досок. Думают, что за работающим станком ничего не разберёшь. Сазонов ухмыляется, молодой Колька что-то отвечает, и оба оглядываются на меня.
Я выключаю станок. Тишина наступает сразу.
— Если языки без дела, — говорю я, — найдите лопаты. За складом канаву размыло.
Сазонов кашляет.
— Да мы ничего, Степан Михайлович.
— Я слышал.
— Люди говорят.
— Люди пусть за собой смотрят.
Через минуту оба уже тащат доски. Улыбок как не бывало.
Мне бы тоже выбросить разговор из головы, но не получается.
Возле Литвиновых я действительно кручусь.
Сначала автобус. Потом колодец. Крыша.
Для каждого раза имелась причина. Только самому себе врать труднее, чем деревенским бабам.
Крышу мог починить Андрей Николаевич. Мог позвать соседа. Рубероид они нашли бы и без меня. Но, когда он спросил на пилораме про материалы, я сразу понял, что утром поеду к ним.
Захотел увидеть Дарью.
Она стояла на крыльце в старой куртке, волосы собраны кое-как, на щеке след от муки. Смотрит настороженно, будто заранее ждет, что я начну все решать за неё.
Наверное, правильно ждала.
Я привык решать.
Много лет назад Вера сказала, что со мной невозможно жить именно поэтому.
Мы познакомились на севере. Я тогда работал механиком, брал дополнительные смены и откладывал каждую копейку. Хотел купить дом, технику, начать своё дело. Вера смеялась, что я составляю планы даже на воскресный завтрак.
Мы прожили вместе почти три года.
Я уже купил кольцо. Носил его в кармане куртки и всё ждал подходящего дня. Потом позвонил дед. После смерти бабушки он быстро сдал, перестал справляться с хозяйством. Просить о помощи не умел, но я услышал по голосу.
Решил вернуться в Воскресенку.
Не обсудил с Верой. Просто пришёл домой и сообщил, что через две недели мы уезжаем.
Она долго смотрела на меня, потом спросила:
— А если я не хочу?
Я ответил:
— Привыкнешь.
Утром её вещей в квартире не было.
Через месяц Вера вышла замуж за человека, с которым работала. Позже прислала короткое сообщение: «Ты хороший, Стёпа. Но рядом с тобой меня будто нет».
Я тогда разозлился. Решил, что она предала, променяла меня на удобную жизнь. Только спустя годы признал: Вера была права хотя бы отчасти.
Я умел заботиться. Приносил деньги, чинил всё, что ломалось, встречал ночью с работы. Но ни разу не спрашивал, чего хочет она.
После Веры были женщины.
Одна приезжала из райцентра. Другая работала в сельсовете. Валентина носила пироги и подарила рубашку. Хорошая женщина, но стоило ей заговорить о занавесках в моём доме, как я почувствовал, будто на шею затягивают верёвку.
Я вернул рубашку.
Пироги отдал рабочим.
Так проще.
Дом, земля и техника не задавали вопросов. Если трактор ломался, его можно разобрать и понять причину. С людьми всё иначе. Иногда отдаёшь человеку лучшее, что у тебя есть, а оказывается, ему нужно совсем другое.
Почти девять лет я никого не подпускал близко.
И не чувствовал, что чего-то не хватает.
Пока в моей кабине не появилась тихая воспитательница с поломанной фиалкой.
В тот вечер она сидела рядом, промокшая, уставшая, с печальными глазами. Тонкие пальцы крепко держали пластиковый стакан, словно от этого цветка зависело что-то важное.
«Её сбросили с подоконника».
Я сразу понял, что речь не только о фиалке.
Дашу пытались сломать. Она боялась, но продолжала спорить со мной, отказывалась от помощи и выпрямляла спину каждый раз, когда голос начинал дрожать.
Сильных женщин я видел. Уверенных, привыкших добиваться своего.
Дашина сила другая.
Тихая. Такая не бросается в глаза, пока не попробуешь её согнуть.
С тех пор всё внутри будто сдвинулось. Я ловлю себя на том, что смотрю в сторону школы, когда проезжаю мимо. Помню, как она улыбается. Думаю, надела ли перчатки, когда работает в саду.
И злюсь на себя.
У неё муж. Подонок, судя по тому, что слышал, но пока муж. Он угрожает ей и считает своей собственностью.
Я не стану таким же. Не буду тянуть Дашу в другую сторону только потому, что решил, будто рядом со мной ей будет лучше.
Сначала она должна сама выбрать, куда идти.
— Степан Михайлович! — кричит Колька. — Машина за досками пришла!
Я включаю станок. Работа помогает не думать. Но перед вечером всё равно иду к школе.
Даша
Когда дети расходятся, на улице уже темнеет.
Последней забирают Машу. Я помогаю ей застегнуть куртку, отдаю матери рисунок и закрываю дверь.
Во дворе пахнет мокрыми листьями и дымом. Возле калитки стоит Степан.
Сердце делает тот самый неправильный толчок, за который я весь день себя ругала.
— Добрый вечер, — говорю я.
— Добрый.
— Спасибо за бумагу, но не нужно ничего привозить специально.
— Её всё равно списали.
— Анна Семёновна сказала.
Наступает неловкая тишина. Степан смотрит на меня внимательно и хмуро.
— Слышала уже?
Я сразу понимаю, о чём он.
— Вся деревня слышала.
— Могу больше не приходить.
Ответ должен принести облегчение, но вместо этого внутри становится пусто.
— Почему?
— Не хочу, чтобы из-за меня трепали языками о тебе.
— Люди всё равно найдут тему.
