Те самые Сейморы (ЛП) - Роуз Саванна

Он рассмеялся.

— Кеннеди, ты повзрослела с тринадцати лет. У тебя есть машина и куча дикой природы вокруг, если хочешь в поход — отправляйся! Не жди разрешения, прокладывай свою тропу! У тебя есть сила!

— Ты не на работе, пап, — сказала я, закатывая глаза.

— Мотивация — это образ жизни, — пожал он плечами.

— До тех пор, пока завтра не закончатся эндорфины, и ты не рухнешь в бесформенную кучу, — возразила мама, входя на кухню. — Автобус готов и отправлен на базу для уборки и техобслуживания.

Она села, выдыхая воздух прямо с кончиков пальцев ног.

— Ох, это был долгий тур.

— Слишком долгий, — согласился папа. — Ты забыла, как мы выглядим, Кеннеди?

— Чуть ли не, — мрачно сказала я. — Мне пришлось начать говорить людям, что я сирота.

Папа рассмеялся, как я и рассчитывала, но мама внимательно посмотрела на меня.

— Кеннеди, я хотела поговорить с тобой о выписке за прошлый месяц.

Я нахмурилась, запихивая пирожок в тостер, и села за кухонный стол напротив нее.

— В чем дело?

— Я заметила тенденцию, и хочу, чтобы ты объяснила ее, пожалуйста. — Она достала несколько бумаг из своего портфеля и положила на стол. — Вот — ты потратила тысячу шестьсот, затем тебе вернули тысячу шестьсот, затем ты потратила четыреста шестьдесят. Так — я понимаю шопинг-марафоны и раскаяние покупателя, так что не придала бы этому значения, если бы не… — Она переложила бумаги. — …ты сделала нечто подобное в прошлом месяце. Ты потратила две тысячи, затем тебе вернули тысячу пятьсот восемьдесят шесть.

Она снова переложила бумаги. Я поняла, к чему это ведет, поэтому протянула руку через стол и мягко положила свою руку на ее.

— Я понимаю, — сказала я ей. — За сколько месяцев?

Она дернула бумаги.

— Я взяла данные за последние двенадцать месяцев. Подумала, что этого более чем достаточно, чтобы доказать закономерность.

Я кивнула, убирая руку.

— Да, и если бы ты взяла данные за два года, увидела бы то же самое. Это не раскаяние покупателя. Это продуманная защита от ненужной драмы.

Она приподняла одну из своих густых, идеально оформленных бровей. Мне они не достались — я унаследовала редкие, прямые брови отца.

Я раньше шутила, что мне досталась и его фигура, но прошлым летом я наконец начала округляться, так что я уже не так злилась.

— Расскажи мне об этой ненужной драме, — сказала она.

Она, не глядя, подвинула руку и нажала кнопку на своем телефоне — ту, что запрограммировала для запуска приложения для записи. Я нахмурилась на ее телефон.

— О, не смотри так, Кеннеди. Ты же знаешь, я должна отслеживать такие вещи.

— Да, чтобы использовать уроки моей жизни в мотивационных речах, — пробормотала я себе под нос.

Она покачала головой, но смотрела на экран телефона.

— Громче, Кеннеди, я не слышу тебя.

Она имела в виду, что ее приложение не слышит меня.

Тостер выплюнул пирожок, но аппетит у меня пропал. Я отодвинулась от стола и все равно взяла его — если оставлю, получу лекцию о муравьях — и направилась к задней двери.

— Кеннеди? — сказал папа, звуча шокированно. — С тобой разговаривала мать.

— Да, и когда она захочет поговорить без своего робота-ассистента, я тоже с ней поговорю, — огрызнулась я.

Я рывком открыла раздвижную дверь и не стала затворять ее. Один из них выйдет за мной, они всегда так делают. Они получают кайф от этих маленьких личных драм. Это дает им материал.

В итоге вышел папа. Я поймала его отражение в маленьком сарайчике с перламутровым покрытием и наблюдала, как он проверяет телефон, прежде чем подойти.

Так или иначе, они были полны решимости зафиксировать мою тоску.

— Кеннеди, ты понимаешь, насколько важна моя работа, — сказал он тоном, который, как он думал, был успокаивающим, но на самом деле звучал снисходительно. — Ты очень важная часть этой работы. Наш опыт с тобой позволяет нам учить других родителей, как мотивировать и вдохновлять своих детей на великие дела. Теперь, этот вопрос с деньгами — должен сказать, для меня он новый. Мне задавали вопросы от других родителей о чрезмерных тратах их детей, но ничего подобного.

— Тогда тебе не нужно исследовать меня, — сказала я, не глядя на него. — Если я единственная, кто так делает, никому больше не понадобятся твои особенные прозрения. — Последняя часть прозвучала, источая сарказм, но он, казалось, не заметил.

— Ах, но в том-то и дело — если ты это делаешь, значит, есть как минимум несколько других детей, которые так делают. Если у меня будут ответы готовые до вопросов…

— Я не ребенок, — тихо сказала я.

— …тогда я смогу направить их в нужном направлении и не быть застигнутым врасплох во время сессии вопросов и ответов. Я действительно ненавижу быть застигнутым врасплох, Кеннеди. — В его голосе прозвучала мягкая угроза, и я сжала руки на груди. Я ничего не сказала.

Папа спокойно стоял, ожидая, что напряжение развяжет мне язык. Это был прием, который он подцепил в дороге во время одной из тех богом забытых сессий вопросов и ответов, когда я была в пятом классе.

Он работал какое-то время — но проведение большей части времени в тихом доме дало мне преимущество. Я могла легко притвориться, что его нет, потому что его обычно и не было, и в последнее время мне было комфортнее стоять в тишине.

Спустя несколько минут, гораздо дольше, чем я ожидала от него выдержки, он вздохнул.

— Кеннеди. Как твои родители, мы должны знать, как ты управляешь своими деньгами. Мы дали тебе много свободы распоряжаться твоим щедрым пособием по своему усмотрению, и оставлять такую загадку в отчетах отдает неуважением. Я знаю, ты не неуважительный ребенок, поэтому ожидаю, что ты поступишь по-взрослому и расскажешь нам, в чем тут дело.

Как бороться с таким?

Если я устою, я веду себя как ребенок, и он получает моральную победу.

Если я расскажу им, что происходит, они запишут меня и используют историю в туре, и они получат победу в материале.

Я прижала пальцы к вискам, отгоняя головную боль, грозившую отправить меня в постель.

— Ладно, — сказала я. — Я трачу деньги, потому что…

— Погоди, — перебил он. Я проигнорировала его, говоря поверх него так быстро, как только могла, пока он возился с телефоном.

— …я хожу по магазинам с подругами, которые делают то, что ты только что сделал…

— Секундочку.

— …и я возвращаю большую часть хлама потом, потому что не очень-то его хочу, я просто не хочу раскачивать лодку. Доволен?

Он поднял руку и снова опустил ее с тяжелым вздохом.

— Дай-ка посмотреть, — пробормотал он, играя с телефоном. Он нажал кнопку, и из динамика послышался мой голос.

— …лодку. Доволен?

Он посмотрел на меня, его выражение лица напряженное вокруг глаз.

— Я просил тебя подождать, — сказал он.

— Разве? Извини, я была занята ответом на твой вопрос.

Его глаза сверкнули, и на секунду я подумала, что он закричит на меня. Затем он улыбнулся, спокойной улыбкой, не доходившей до глаз.

— Ответь мне еще раз, — сказал он, нажимая кнопку записи. Просто невероятно.

Я почувствовала, как ярость наполняет мою грудь, но сейчас было неподходящее время выплеснуть ее всю. Не имело значения, что он и мама заслужили мою ярость больше, чем кто-либо.

Не имело значения, что я чувствовала себя чертовым жуком под микроскопом, а не их ребенком — их ребенком, которого они не видели неделями!

Я наклонилась над его телефоном, не отрывая взгляда.

— Я потратила деньги, а затем вернула вещи, потому что мне плевать, и я делаю, что хочу, — четко сказала я, не в силах сдержать ярость.

Его челюсть отвисла.

Я никогда раньше не ругалась при нем. Я не была совсем уверена, что на меня нашло. Словно клаустрофобия, которую я ощутила в шкафчике, просочилась в мои кости, сжимая все внутри.

Прежде чем он успел опомниться и ответить, я схватила ключи со стола, подхватила рюкзак и маршем вышла через парадную дверь, даже не взглянув на мать.