Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

— Я не могу.

— Тогда я скажу тебе, где ты. Ты в квартире на набережной. В квартире моего отца. Так?

Воздух вырвался из моих легких. Я не могла дышать. Я уставилась на Виктора. Он медленно, будто через невероятное усилие, повернул голову и посмотрел на телефон в моих руках. В его глазах я прочла то же самое ошеломление. Макс не гадал. Он знал.

— Откуда… — начала я.

— Я не идиот, Алиса! — его голос наконец сорвался, в нем затрепетала та самая, неподдельная агония. — Ты вся светилась странным светом последние месяцы! Ты отдалялась! Ты врала! И он… он вдруг стал так любезно интересоваться тобой! Приглашал, спрашивал! Мой отец, который всегда смотрел на моих подруг как на назойливых насекомых! Вы что, думали, я ничего не замечу?! Вы думали, я не вижу, как вы смотрите друг на друга?!

Он кричал. И в этом крике была не только боль. Было унижение. Унижение сына, которого предали двое самых близких людей.

— Я позвонил тебе, чтобы проверить. И когда ты соврала про домашний… я сел в машину и поехал. Я стою у его дома, Алиса. Я вижу свет в окнах. Ты там. С ним.

Я вскочила, подбежала к окну, отдернула тяжелую портьеру. Внизу, у подъезда, в свете фонаря, действительно стояла знакомая машина Макса. А рядом с ней, прислонившись к дверце, — его силуэт. Он смотрел вверх. Прямо на меня.

— Выйди ко мне. Сейчас. — его голос в трубке стал тихим, но от этого еще более страшным. — Или я поднимусь наверх. И мы все выясним лицом к лицу.

Я отшатнулась от окна, как от огня. Паника, дикая, неконтролируемая, захлестнула меня. Он здесь. Он все знает. Или почти все. Сейчас будет сцена. Крики. Слезы. Возможно, даже драка. Я представляла, как Макс врывается сюда, видит нас — его отца, меня, всю эту обстановку, полную нашего греха. Это будет конец всего.

— Не пускай его, — прошептала я, обращаясь к Виктору, в голосе — животная мольба. — Пожалуйста, не пускай.

Виктор медленно поднялся с кресла. Он выглядел… собранным. Как генерал перед проигранной битвой, который все же должен отдать последние приказы. Он подошел ко мне, взял телефон из моих дрожащих рук. Выключил громкую связь и поднес к уху.

— Макс. Это я.

Пауза на том конце провода должна была быть оглушительной. Я видела, как сжимаются челюсти Виктора.

— Нет, — твердо сказал он. — Ты не поднимешься. Ты поедешь домой. Мы поговорим завтра.

Еще пауза. Потом, даже не слыша слов, я поняла, что Макс кричит. Виктор отодвинул трубку от уха, его лицо исказила гримаса боли.

— Максим, слушай меня! — его голос прогремел, снова обретая ту властную, железную ноту, перед которой привыкли склоняться все. — Сейчас ничего хорошего из этого не выйдет. Ты в гневе. Ты не владеешь собой. Поезжай. Остынь. Завтра утром я все тебе объясню.

Кажется, Макс что-то прокричал в ответ, потому что Виктор закрыл глаза.

— Это не просьба. Это приказ. Как отец, я требую, чтобы ты сейчас сел в машину и уехал. Пожалуйста.

Он сказал это «пожалуйста» с такой несвойственной ему надломленностью, что у меня сжалось сердце. Он умолял. Умолял сына отступить, чтобы отсрочить неминуемую развязку.

Он слушал еще секунду, потом тихо сказал: «Хорошо» и положил трубку. Подошел к окну, выглянул. Я видела, как тень облегчения мелькнула на его лице.

— Он уезжает.

Машина внизу тронулась с места и медленно скрылась в ночи. Угроза миновала. На время. Но облегчения не было. Было только чувство, что мы просто оттянули смертный приговор.

Он вернул мне телефон.

— Он будет ждать моего объяснения до утра. Не больше.

— Что ты ему скажешь?

— Правду, — просто ответил Виктор. — Какую-то версию правды. Что это я во всем виноват. Что я шантажировал тебя, манипулировал, воспользовался твоей беззащитностью. Что ты — жертва.

— Но это же неправда! — вырвалось у меня. — Не вся правда. Я же…

— Тебя это не касается! — резко оборвал он. Его глаза снова вспыхнули. — Это теперь дело между мной и моим сыном. Твой долг передо мной… аннулирован. Считай, ты свободна. С сегодняшнего дня. Исчезни из нашей жизни.

Это было как удар под дых. Так резко, так окончательно. После месяцев этой адской связи, после всех этих игр, уроков, падений — просто «исчезни».

— Ты просто… выгонишь меня? Как слугу, которая набедокурила?

— Я спасаю тебя от последствий! — он повысил голос. — Ты не понимаешь? Он сейчас ненавидит тебя. Но если он узнает, что ты была не невинной овечкой, что ты шла ко мне сама, что ты отвечала на мои поцелуи… его ненависть станет такой, что сожжет тебя дотла. И я не смогу его остановить. Потому что в этой ненависти будет моя вина. Лучше пусть ненавидит одного меня.

В его словах была своя, извращенная логика. Он брал весь огонь на себя. Чтобы спасти меня? Или чтобы самому сгореть в очищающем пламени сыновнего гнева, искупив хоть часть вины?

— А что будет с тобой? — спросила я тихо.

— Со мной? — он усмехнулся. — Я буду разбираться с последствиями. Возможно, потеряю сына навсегда. Что, впрочем, заслуженно. Возможно, мне придется уехать. Чтобы не напоминать ему о… об этом. В любом случае, это моя расплата. Твоя — закончилась. Уезжай. Сейчас. Пока он не передумал и не вернулся.

Он говорил это, не глядя на меня. Смотрел куда-то в пространство, уже вычеркивая меня из своей жизни, из этого кадра. Я чувствовала, как внутри все опустошается, замерзает. Не было даже боли. Было ощущение хирургической ампутации. Только что было тело, пусть израненное, больное, но живое. А теперь — культя.

Я молча пошла в прихожую, надела куртку, обулась. Он не помогал, не провожал. Стоял в дверном проеме гостиной, наблюдая, как я собираюсь, как чужая, неловкая гостья, которую наконец выпроваживают.

Я взялась за ручку двери, потом обернулась. Последний раз.

— Виктор.

Он встретил мой взгляд. Его глаза были пустыми. В них не было ни ненависти, ни страсти, ни даже усталости. Просто пустота. Как у меня внутри.

— Что?

— Спасибо. За все.

Я не знала, за что говорю спасибо. За разрушение? За боль? За те секунды настоящей, животной жизни среди всей этой лжи? Возможно, за все сразу.

Он кивнул. Один раз. Коротко. И это было прощание.

Я вышла. Дверь закрылась за мной с тихим, окончательным щелчком. Я спустилась на лифте, вышла на пустынную ночную набережную. Ветер с реки бил в лицо, заставляя вздрогнуть. Я шла, не зная куда. Не к себе — там было небезопасно. Макс мог приехать туда. Просто шла.

Мои шаги отдавались в тишине. В голове крутилась одна мысль: все кончено. Долг оплачен. Игра закончена. Роман — перевернута последняя страница. Я была свободна. Совершенно, абсолютно, ужасающая свободна. У меня не было больше ни жениха, ни любовника, ни учителя, ни тюремщика. Была только я. Та самая, настоящая, которую он так хотел найти. И теперь эта «настоящая я» была абсолютно одна в холодной ночи, с пустым кошельком, разбитым сердцем и душой, выжженной дотла.

Я остановилась у парапета, глядя на черную, тяжелую воду. Где-то там, в глубине, было дно. И мне вдруг страшно захотелось его достичь. Чтобы наконец перестать падать. Чтобы хоть что-то было твердым и реальным.

Но я не прыгнула. Я просто стояла и смотрела. Потому что он научил меня еще одной вещи — самому последнему уроку. Сила — это не в том, чтобы брать. Сила — в том, чтобы выдержать. Выдержать последствия. Выдержать пустоту. Выдержать саму себя.

Рассвет застал меня там же, на набережной, продрогшую до костей, но живую. Небо на востоке разгоралось грязно-розовым светом. Начинался новый день. Первый день моей свободы. И я не знала, что с ней делать. Но я знала, что теперь мне не на кого надеяться. Только на себя. На ту самую, сильную, страшную, одинокую женщину, которой он помог мне стать.

Я повернулась и пошла прочь от воды. Навстречу утру, в котором не было ни его, ни Макса. Только я. И это было самым страшным, что со мной происходило за все это время.

Глава 20. Дно

Первые несколько дней свободы были похожи на жизнь после клинической смерти. Мир существовал за толстым слоем стекла — я видела его, но не слышала и не чувствовала. Я не вернулась в общагу. Мысль о том, чтобы встретить там Катю, ответить на ее вопросы, увидеть вещи Макса, которые он мог оставить, вызывала панический ужас. Я сняла самый дешевый номер в гостинице для дальнобойщиков на окраине города. Комната пахла сыростью, табачным дымом и отчаянием. Я платила за сутки вперед деньгами, которые копила на «свадебное платье». Ирония была горькой и абсолютной.