Белоснежка для босса (СИ) - Амурская Алёна

Он смотрит на меня секунду-другую, не мигая. В нем нет ни гнева, ни раздражения - только этот сосредоточенный взгляд, под которым чувствуешь себя прочитанной до последней запятой. Потом открывает папку и спрашивает всё тем же ровным тоном:

- Кто оформлял накладные?

Юлька шумно сглатывает сбоку, но я перехватываю у нее инициативу раньше, чем она начнет блеять что-то несусветное в своем полуистерическом состоянии и скомпрометирует нас обеих окончательно в глазах генерального.

- Мы обе. - Голос у меня звучит на удивление ровно для такой кошмарной ситуации. - Проверяли вместе и ошиблись тоже вместе.

Снова окинув меня продолжительным взглядом и проигнорировав Юльку, Батянин с неспешной ленцой направляется от окна к своему огромному черному столу, небрежно просматривая папку на ходу.

Щёлк - лист, щёлк - лист.

В кабинете слышен только шорох бумаги и Юлькино неровное дыхание. И я чувствую, что каждая секунда этой паузы тянется длиннее минуты.

- Причина? - следует от него вопрос всё тем же отстраненным тоном.

- Человеческий фактор, - отвечаю я честно. - Коллега работала с температурой, а я подписала, не перепроверив.

Снова повисает напряженно звенящая тишина. Батянин закрывает папку и кладет её на край стола, прижимая сверху ладонью. А потом снова устремляет на меня свои черные глаза, глубокие и пристальные.

Я не понимаю, что таится в этом непроницаемом взгляде - раздражение, разочарование или что-то ещё. Но из-за него у меня всё внутри тянется вверх к горлу - дыхание, пульс, мысли. Потому что Батянин молчит, и я уже почти уверена, что сейчас начнётся ледяная лекция о служебно-корпоративной дисциплине и выговор...

Но вместо этого он спокойно говорит:

- Раз исправили - хорошо. Будем считать вопрос закрытым.

Мы обе моргаем, ошеломленно уставившись на генерального.

Тон у него всё тот же деловой, ни малейшего отклонения в сторону. Но что-то в его взгляде меня непрерывно будоражит. Не холод, не раздражение… просто какая-то личная, почти физически ощутимая тяжесть в голосе.

Как никогда остро я чувствую, что это точно не его обычная реакция на серьезный служебный косяк подчиненных. Потому что Батянин никогда не говорил так мягко в присутствии посторонних даже со мной в наши более светлые моменты. Не говоря уже о том, чтобы смотреть так долго, нисколько не скрываясь.

Юлька, стоящая сбоку, даже перестаёт дышать - она тоже чувствует, что тут что-то не так.

А я не могу отвести от него глаз. Стою, будто под гипнозом, ловлю каждый звук, каждую интонацию. Хочется отвернуться, сказать хоть что-нибудь, но не выходит, словно необыкновенно низкий голос Батянина держит меня за горло. Сердце будто сбивается с ритма, и в этот миг я понимаю простую, обжигающую истину...

Я его люблю.

Без драмы, без надежды - просто люблю. Так, как любят только раз в жизни с такой силой чувств, которые не каждому дано испытать. И от этих чувств невозможно ни сбежать, ни защититься. Потому что они заполоняют тебя всю, без остатка, и ты готова умереть за этого человека, лишь бы он был здоров и счастлив.

Даже если не с тобой...

Неловко кашлянув, Юлька наконец открывает рот, чтобы что-то сказать, но я легонько толкаю её локтем - молчи, пока везёт.

- Спасибо... Андрей Борисович! - выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Батянин возвращается к окну, заложив руки за спину в прежней позе, и коротко бросает через плечо:

- Можете идти. Остальное я улажу сам.

И всё. Ни угроз, ни упрёков. Только спокойствие, от которого у меня всё внутри дрожит в невыразимой благодарности и перехватывает дыхание.

Мы выходим, и Юлька шепчет, округлив глаза:

- Слушай, я чего-то не поняла... это что сейчас такое было?

Глава 16. Прайм-тайм для сплетниц

Мы с Юлькой возвращаемся на первый этаж как ни в чём не бывало. Я шагаю с ощущением безмятежной будничности, которая приходит после шторма, когда всё уже позади, внутри - тихо, будто вымыто дождём. А Юлька сияет, будто ей только что вручили премию.

Кстати, в каком-то смысле это так и есть, ведь нас с ней не уволили.

Маргоша сидит на посту, вооружённая той же кофейной кружкой и выражением лица а-ля «ну что, рассказывайте, как вас размазали». Щёчки алые, губы бантиком - само злорадство во плоти.

- О, явились, - тянет она с удовольствием, - А я уж думала, вас кадровик с конвоем выведет, с вещами и без выходного пособия.

- Кадровик занят, - вздыхает Юлька с самым невинным лицом. - Чего его по пустякам беспокоить?

Маргоша прищуривается, видимо, пытаясь сообразить, где подвох, и переводит взгляд на меня.

- Лиза, а ты-то чего такая спокойная? Или не до конца поняла, что всё серьёзно?

- Очень даже поняла, - отвечаю я ровно. - Поэтому и спокойная. Паника в таких делах не помогает, проверено.

Маргоша раздражённо цедит сквозь зубы:

- Посмотрим, как ты запоёшь, когда бухгалтерия всё пересчитает.

Я не отвечаю. Пусть пересчитывает. Главное, что мы больше не стоим под взглядом Батянина, от которого умираешь и возрождаешься одновременно.

- Нас вообще-то увольнять уже не за что, - широко улыбается Юлька. - Мы же теперь образец дисциплины и раскаяния. Нас даже орденом «За мужество перед лицом начальства» почти наградили.

- Ой, да ладно. Еще и пыжишься, что вылетаете обе за такой стремный косяк?

- Нет, мы всё уладили, - говорю я спокойно, спокойно включая свой компьютер. - И никуда не вылетать не собираемся.

Пусть думает, что хочет. В конце концов, страсть к злорадным сплетням - это неотъемлимая часть ее натуры, которую просто надо игнорировать, чтобы не усложнять себе жизнь.

- «Уладили», - передразнивает Маргоша. - Так быстро? Странно. Андрей Борисович такое обычно не прощает, что ты мне тут сказки рассказываешь?

- Ну, значит, мы ему понравились! - отвечает Юлька, торжественно взмахнув шариковой ручкой, как дирижер палочкой, и тут же ее роняя в переизбытке чувств. А затем добавляет уже из-под стола, нырнув за ней: - Ну, или у нас просто очаровательные отчёты...

У Маргоши дёргается бровь.

Видно, не того она ждала. Хотела крови, раскаяния, слёз на клавиатуре, а тут - обе живы, улыбаются, да ещё и шутят.

Она уже открывает рот, чтобы добавить ещё что-то ехидное, так нам и не поверив, но тут возле моей стойки притормаживает проходившая мимо Наталья, помощница главбуха, с которой Маргоша обсуждает всех - от уборщицы до самого генерального. Та, что обычно смотрит сквозь меня, как через стекло, а сегодня улыбается так приветливо, что я на секунду теряюсь.

- О, Лиза, привет! - говорит она чуть нарочито бодро. - Слышала, всё уже решили? Молодцы, что быстро справились!

Я вежливо киваю, хотя внутри настораживаюсь. Что-то тут не сходится. Эта женщина вчера могла пройти мимо, сделав вид, что у неё катаракта, а тут вдруг приветствия, улыбки, комплименты...

Такое попахивает не дружелюбием, а очередной сплетней, внезапно повлиявшей на приоритеты.

Наталья возле меня не задерживается. С той же приклеенной к лицу дружеской улыбочкой делает шаг вбок, будто мимоходом, и скользит к стойке Маргоши. Та моментально оживляется при виде союзницы, и они обе синхронно понижают голос, словно на конспиративной встрече.

Вижу, как Маргоша сначала нахмуривается, потом резко подаётся вперёд, вытянув шею, как гусь на чужой грядке. Губы у неё шевелятся быстрее, чем у диктора новостей. Наталья шепчет что-то коротко, выразительно, и делает руками такой жест, будто закрывает крышку.

Именно в этот момент Юлька, которая под столом ищет ручку, замирает. А когда сплетницы наконец расходятся, она осторожно выползает из-под стола с ручкой наперевес и, выждав пару минут, подходит ко мне с таинственным видом.

- Лиз, ты не поверишь! Батянин утром сам звонил главбуху. Лично. Еще до нашего вызова на ковер, представляешь? Сказал - всё уладить без шума...