Марк ждал меня у леера. В парадном белом мундире, подтянутый, здоровый и такой красивый, что у меня на мгновение всё-таки сбились настройки биомеханики. Он смотрел на меня так, будто я была не просто его невестой, а единственным островом в бескрайнем океане, на который он мечтал высадиться всю жизнь.
— Полина, ты сегодня нарушаешь все законы гравитации, — прохрипел он, принимая мою руку. — Я буквально улетаю.
— Это не гравитация, Марк. Это просто во мне слишком много любви. Примерно центнер с хвостиком, — ехидно шепнула я в ответ.
Кстати, о Вадиме. До меня дошли слухи, что его «идеальная» карьера переживает не лучшие времена после того, как кто-то (не будем тыкать пальцем в Жанну, но это была она) слил в сеть видео его «коленопреклонённого фиаско» с комментариями о помощницах иллюзионистов. Оленька ушла от него к тренеру по йоге, прихватив половину его коллекции часов. Карма — штука такая, работает медленно, но бьёт всегда в челюсть.
Когда Капитан объявил нас мужем и женой, и Марк припечатал меня поцелуем, от которого у меня искры из глаз посыпались (настоящий шторм, ага!), я поняла одну важную вещь.
Счастье — это не цифры на весах. Это не размер S в чеке из бутика. Счастье — это когда тебя любят целиком, со всеми твоими килограммами, сарказмом и привычкой лечить людей, даже тех, кто не просит. Это когда твой мужчина закрывает тебя от нахала, даже если у него температура под сорок, и плетёт тебе кольца из медицинских отходов, потому что ты — его главная награда.
Лайнер дал оглушительный гудок, уходя в закат. А я… я просто была очень, очень рада, что тогда, несколько месяцев назад, у меня порвались единственные лосины.
Бонус
Дверь каюты для новобрачных закрылась с приятным, почти интимным щелчком, отсекая нас от греческого порта, воплей Жанны «Горько!» и запаха жареных гиросов. Наконец-то. Только я, Марк и кровать такого размера, что на ней можно было бы проводить чемпионат по синхронному катанию.
Правда, первым делом я сделала то, о чём мечтает любая невеста после десяти часов на шпильках — я просто рухнула в кресло и издала звук, средний между стоном раненого бизона и свистом закипающего чайника.
— Поля, ты как? — Марк уже успел скинуть свой парадный китель, оставшись в одной белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом.
Боже, какой же он… масштабный. В этой каюте Марк смотрелся как породистый лев, которого наконец-то выпустили из клетки в пампасы.
— Мои стопы официально подали в отставку, — я с трудом стянула туфли, которые к вечеру начали напоминать орудия испанской инквизиции. — Если я сейчас не сделаю лимфодренаж, завтра мне придётся передвигаться на инвалидном кресле.
Марк молча подошёл, опустился на корточки прямо передо мной (ох уж этот идеальный выпад, Вадим бы удавился от заисти!) и взял мою ногу в свои огромные ладони.
— Кажется, кто-то обещал мне массаж стоп ещё в начале первого круиза? — он хитро прищурился. — Пришло время возвращать долги, Полина.
— Марк, ты же не профи, — я попыталась было поумничать, но как только его большие пальцы уверенно надавили на свод стопы, у меня в голове просто выключили свет. — О-о-ох… Ладно, забираю свои слова обратно. Ты — самородок.
— Я просто внимательно слушал твои лекции о триггерных точках, — прошептал он, медленно и неторопливо разминая каждый сантиметр. — Здесь болит?
— Там… божественно, — я откинула голову на спинку кресла, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь какой-то тягучей, горячей волной. — Марк, если ты решишь сменить карьеру моряка, я открою тебе кабинет. Будем работать в четыре руки.
— В четыре руки я предпочитаю работать только в этой каюте, — он плавно поднялся, не выпуская моей ноги, и потянул меня на себя.
Миг, и мы оказались на этой бесконечной кровати, усыпанной лепестками роз (которые, честно говоря, оказались искусственными и кололись сквозь тонкое кружево сорочки, но ради эстетики я терпела). Вся моя ирония куда-то испарилась.
Марк навис надо мной, упираясь руками по обе стороны от моих плеч. В полумраке каюты его глаза казались почти чёрными. Никаких шуток про килограммы, никаких подколок. Только тишина, в которой было слышно, как бьются два сердца — одно моё, заполошное, и его — ровное, как ход мощного двигателя.
— Поля, — его голос стал совсем низким, вибрирующим где-то у меня в районе солнечного сплетения. — Ты понимаешь, что ты сейчас — самое красивое, что я когда-либо видел?
Я хотела было выдать что-то про «удачный ракурс и правильное освещение», но он накрыл мои губы своими, пресекая любую попытку сарказма. Это был не тот дежурный поцелуй в ЗАГСе. Это было долгое, вдумчивое исследование, от которого внутри всё плавилось, как воск.
Его руки — жёсткие, привыкшие к штурвалу и канатам — скользили по моей коже с такой нежностью, будто я была сделана из тончайшего фарфора, а не из плоти, крови и любви к хорошим стейкам. Марк целовал мои плечи, шею, задерживаясь там, где пульсировала жилка.
— Марк… — я судорожно вздохнула, запуская пальцы в его волосы. — Ты же знаешь, что меня… много.
Он оторвался от моего плеча и посмотрел мне прямо в глаза. Столько тепла и первобытного, мужского обожания я не видела даже в самых кассовых мелодрамах.
— Именно, — выдохнул он. — Но мне мало каждой минуты, проведённой с тобой. Я хочу знать каждый твой изгиб, Полина. Каждую твою родинку.
Когда его губы коснулись моей груди, втягивая твердеющий сосок, я окончательно поняла: всё, что было «до» — Вадим, диеты, бесконечные попытки втиснуться в чужие стандарты — было просто длинным и скучным предисловием к этой главе. Здесь, в объятиях любимого, мои сто с хвостиком килограммов казались мне не весом, а огромным запасом нежности, которую я наконец-то могла отдать тому, кто её заслужил.
Свет за иллюминатором давно погас, оставив только лунную дорожку на воде, а мы всё никак не могли насладиться друг другом… Только шёпот, жаркое дыхание и ощущение, что мы наконец-то пришвартовались в самом правильном порту на свете.
