Помочь с документами для банка.
Передать через сыновей витамины, которые посоветовал врач в частном порядке.
Предложить съездить на дачу, подготовить ее к грядущей весне, взять на себя хлопоты по ремонту, чтобы облегчить жизнь.
Она соглашается. Мы мало разговариваем. Но тишина уже не враждебная. Она… общая.
Наблюдать, как она меняется из-за беременности, и вспоминать, как это было ранее.
Вспоминать с щемящей тоской в груди, ведь время необратимо.
Арина расцветает. Тяжелеет, двигается медленнее, но в ее глазах появляется тот самый свет, который я когда-то безумно любил.
Та же усталость, та же сосредоточенность на себе и на ребенке.
Те же странные пищевые причуды.
Я вижу это и сгораю от ревности, думая, кто он.
Кто отец ее ребенка?
Какой-то случайный знакомый? Кто-то, кого она встретила, чтобы забыть меня?
Кто-то из знакомых? Сосед?
Эта мысль съедает изнутри, жжет огнем. Почему не я? Почему не наш ребенок, который мог бы все исправить, все начать заново?
И тогда я ловлю себя на этой мысли и ненавидеть себя за слабость.
Ругаю себя: дети — не затычки, чтобы закрывать ими дыры в отношениях.
Корю себя за эти эгоистичные мысли.
Арина прошла через ад, который я ей устроил.
Она имеет право на счастье. С кем угодно.
Учусь прощать. И себе, и ей, то, что мы все просто живые люди. Со своими слабостями, ошибками, болью.
Я учусь этому. Каждый день.
Это больно. Но это единственный путь.
Другого не дано…
* * *
И вот однажды, до родов остается совсем немного. Уже виден большой, круглый живот.
Арина говорит, что все хорошо, но голос усталый.
Беременность в возрасте за сорок дается сложнее, чем раньше.
Намного сложнее.
Мы не вместе, но и не порознь.
Я живу в своей квартирке, но ключ от ее дома она у меня не забрала. На всякий случай, сказала. Для детей, если что.
Вечер. Я звоню, чтобы спросить, не нужно ли чего из магазина.
Звоню, не отвечает.
Полчаса прошло.
Час.
Тревога, холодная и липкая, сковывает меня. Это не похоже на нее.
Даже когда она злилась на меня, она всегда была на связи.
Чувствую, что-то не так. Сердце колотится где-то в горле.
Хватаю ключи, вылетаю из квартиры. Несусь по вечернему городу в час пик, нарушая все правила.
Дверь я открываю своим ключом.
Тихо.
Свет в прихожей горит. Арина без сознания в коридоре. Лежит на боку, поджав ноги, одна рука прижата к огромному животу. Лицо мертвенно-бледное, на лбу испарина.
Мир сужается до одной этой точки.
— Скорая! — кричу я, уже набирая номер одной дрожащей рукой, а другой пытаясь нащупать пульс на ее шее. — Скорее! Беременная упала! На большом сроке. Скоро рожать… Без сознания!
Время останавливается. Я глажу ее холодную руку, шепчу что-то бессвязное, умоляю ее, умоляю ребенка, умоляю Бога, которого никогда не знал.
В эту секунду нет ни прошлого, ни обид, ни ревности.
Есть только Арина, ребенок, появления которого она так ждала.
И дикий, всепоглощающий ужас их потерять.
Глава 28
Он
Время в больничном коридоре тянется мучительно медленно.
Каждая секунда — невыносимая пытка.
Врачи решили делать экстренное кесарево.
Арина упала и ударилась, желая что-то достать с полки.
Моя вина. Я должен был быть рядом.
Убедить, даже если она против.
Не ради моего желания снова быть с ней, но ради ее же безопасности!
* * *
Я все время был в ожидании, переживал дико.
Прохаживался по коридору, ловил каждый звук.
В голове — каша из ужаса, отчаяния и самых черных мыслей.
Просто вернуть бы время назад.
Просто чтобы с ней все было хорошо.
И вот... из-за двери доносится негромкий, но такой ясный, пронзительный звук.
Крик младенца.
Живой. Значит, жив.
Слезы непроизвольно наворачиваются на глаза.
Я прислоняюсь лбом к холодной стене, пытаясь перевести дух. Не могу поверить.
Дверь открывается. Выходит анестезиолог, а за ним — медсестра. В ее руках — завернутый в одеяльце теплый комочек.
Такой маленький.
Медсестра подходит ко мне.
— Поздравляю, папочка. У вас красавица дочка! — говорит она, улыбаясь.
В горле ком. Сердце замирает. Я ведь не отец...
Но потом я смотрю на нее.
На эту крохотную малышку.
Я вижу ее целиком и просто простираю руки.
Инстинкт сильнее любых сомнений. Сильнее сомнений и сложного прошлого.
Медсестра бережно передает мне этот сверток. Он такой легкий и теплый.
Я замираю, боясь пошевелиться.
Она сморщила личико, шевелит крошечными губами.
Действительно красавица, вся в Арину.
Тот же разрез глаз, тот же овал лица.
— Как назовете?
— Арина хотела назвать ее Надежда.
Я вдруг понимаю, что во мне больше нет ни ревности, ни обиды.
Только бесконечная, щемящая нежность.
И тут до меня доходит.
Где же она? Я поднимаю взгляд на медсестру, и в моих глазах — немой вопрос.
— А как жена? — выдавливаю я, и голос срывается от волнения.
— Врачи еще занимаются ею. — говорит она уклончиво. — Реанимация.
Мне даже не дали с ней увидеться.
Меня отводят в сторону. Появляется другой врач, говорит сложными, отстраненным терминами.
* * *
Арина осталась в реанимации на трое суток.
Три самых долгих дня в моей жизни. Я живу в больничном коридоре, как призрак.
Прохожу в соседний корпус, в отделение для новорожденных.
Мне разрешают навещать малышку.
Сижу у кувеза, смотрю на это крошечное существо. Она спит, ест с большим аппетитом, сопит крошечным носиком.
Я говорю с ней. Говорю о ее маме.
О том, какая она сильная.
О том, что она обязательно придет в себя.
Обещаю ей это.
И не чувствую ее чужой. Как бы сильно ни болело сердце от этой мысли раньше.
Сейчас это неважно. Совершенно.
Она — дочь Арины. Ее плоть и кровь.
Часть человека, которого я… которого я никогда не переставал любить.
И этого более, чем достаточно.
Глава 29
Она
В палате пахнет стерильностью и сладким молочным запахом новорожденной. Меня, наконец, перевели из реанимации в обычную палату. Я лежу, прислушиваясь к ровному дыханию Надюши в ее прозрачном боксе, и все еще не могу поверить, что мы обе здесь.
Рядом.
Как только разрешили посещения, в палату хлынул поток близких.
Не все сразу, палата бы всех и не вместила.
В палату всех не пустили, конечно. Слишком большая толпа. Я медленно поднимаюсь с кровати, опираясь на спинку, и выхожу в коридор, к своим сыновьям и Никите.
Толкаю коечку впереди себя, Никита подходит первым и дотрагивается пальцем до крошечного кулачка Нади. Я уже знаю, что он первым взял Надю на руки и все эти дни приходил к ней, кормил с бутылочки смесью, разговаривал.
— Ты прям отец года, — хмыкает Петр, кивая в сторону Никиты.
Говорит он это с легкой усмешкой, проверяя почву.
Никита молчит, никак не реагирует на шутку. Он просто стоит, смотрит на дочку, и в его глазах нет ни намека на иронию или защиту.
Только серьезность и какой-то новый уровень ответственности.
— Он действительно очень много делает для нас с Надей, — говорю я тихо, но твердо, глядя на старшего сына. — Успел закончить комнату и купить все, что я не успела.
Петр смягчается, кивает. Его взгляд переводится на сестренку, и в нем появляются теплые искры.
— Копия мамы.
Персонал больницы считает Никиту отцом. Медсестры обращаются к нему «папочка», в карточке в графе «отец» — его имя.
Он не оправдывается, не объясняет. Он просто берет на себя эту роль целиком и полностью.
