Каждый раз, когда я вижу, как он безропотно ходит на все процедуры, слушает инструкции врачей, задает вопросы, во мне что-то тает.
Когда все уходят, остаемся лишь мы: я, Никита и Надя.
Втроем.
Никита удивительно хорошо выглядит с дочерью на руках.
Он усталый, под глазами синяки от усталости, но он смотрит с любовью и нежностью на малышку. Качает ее, что-то шепчет ей на ухо.
Картина, от которой замирает сердце. Такая естественная. Такая… правильная.
— Девочки — это что-то особенное, — произносит он и поднимает на меня взгляд.
В его глазах — не прежняя уверенность или эгоизм, а какая-то новая, хрупкая искренность.
— Когда Марья была маленькой, я многое упустил. Вот эти моменты, — признается он, прижав к себе Надю. — Это, наверное, немного странно, но у меня такое чувство, будто нам всегда ее не хватало. Не кого-то другого, а именно… ее.
Сердце пропускает удар.
— Нам? — уточняю я, и голос дрожит.
Мне нужно быть точно уверенной в нем. Услышать это прямо сейчас.
Прежде чем согласиться пойти дальше.
Он медленно поднимает глаза на меня.
В них нет сомнения.
— Да, — соглашается Никита.
Он делает глубокий вдох, будто готовясь к самому важному прыжку в жизни.
— Я хочу быть с тобой. Если позволишь.
За эти месяцы он много раз просил у меня прощения и делами доказывал, что я могу на него положиться.
Если бы не он, то я могла бы лишиться Нади.
Он позвонил и приехал так вовремя!
— Как ты сказала про меня? Башмак? — иронизирует он. — Пусть так, но зато теперь я точно знаю цену любви, отношений и доверия. Знаю, как тяжело их заработать и как легко потерять. И я клянусь всем, что у меня есть, я не хочу тебя терять.
Тишина повисает между нами, наполненная дыханием дочери. Я смотрю на него, на Никиту, такого знакомого, но в то же время изменившегося.
Невольно чувствую, как последние льдинки в моем сердце начинают таять.
Не от его слов, от его дел. От этих месяцев ожидания, постоянной заботы, дней в реанимации.
От его взгляда.
Я медленно киваю. Пока — всего лишь киваю.
Слезы катятся по щекам, но это слезы облегчения, как символ нового начала.
Глава 30
Он
Готовлю дом к выписке Арины и Нади. Наш дом. Тот самый, из которого я когда-то ушел.
Теперь я заношу в него коробки с памперсами, стерилизатор, электрокачели. Все должно быть идеально. Чистота, порядок, тепло. Чтобы, вернувшись, Арина почувствовала не боль прошлого, а заботу о будущем.
О нашем будущем.
Оформление готово, осталось только купить мелочи.
Одноразовые пеленки, наматрасник, еще одну упаковку сосок, более правильной формы…
Мотаюсь по городу целый день, из аптеки в детский магазин, из магазина на заправку.
Не отпускает чувство, будто за мной кто-то следит.
Оборачиваюсь резко — никого.
Просто прохожие, много машин. Паранойя, думаю я.
Последствия стресса и сильной жары.
Уже стемнело, когда я забрал из магазина последние товары и принялся разгружать багажник.
Осталось только загнать машину в гараж, как вдруг она начинает сигналить.
Резко, пронзительно, разрывает тишину района.
Наверное, сработала случайно?
Я выхожу. Осматриваюсь. Улица пустынна.
Нет никого.
Но зато на асфальте — битое стекло.
Обхожу машину кругом и тут вижу. Стекло разбито кирпичом. Он лежит на сиденье пассажира, весь в острых осколках.
Рядом с кирпичом валяется что-то еще…
Я наклоняюсь, чтобы понять, насколько все серьезно.
И тут кто-то подлетает сбоку.
Бух!
Я успеваю уклониться в сторону, но все-таки получаю сильный удар по затылку.
Мир взрывается белой, обжигающей болью. В глазах темнеет. Я падаю на колени, на асфальт. Голова раскалывается.
Теплая, липкая жидкость заливает шею, воротник. Кровь льется по голове. Я пытаюсь встать, отползти, но тело не слушается.
С трудом откатываюсь в сторону, за машину, инстинктивно пытаясь сделать себя меньше мишенью.
Сил нет. Сознание плывет.
Оборачиваюсь на нападающего. Из темноты на меня прет мужчина. Высокий, плечистый, с перекошенным от злобы лицом. В его руках — прут, короткий, толстый, похожий на кусок арматуры. Он замахивается для второго удара.
Мой взгляд скользит чуть в сторону.
Рядом стоит женщина.
В тени под раскидистым тополем.
Я вижу лишь очертания силуэта, но узнаю Эмилию.
Она смотрит на того мужчину, на Эда, и ее голос, визгливый, истеричный, прорезает ночь:
— Не будь таким криворуки, Эд! Добей его, и мы будем вместе!
Я прижимаюсь спиной к холодному колесу своей машины, чувствуя запах бензина и крови.
Эд?
Кажется, тот самый, о котором говорил полицейский: тот, что принялся преследовать Эмилию, пока не загремел за решетку.
Видимо, уже вышел, и она решила использовать его, как орудие мести!
Боль в затылке пульсирует огненным шаром, кровь течет по шее теплой, липкой струйкой. Я на коленях, прислонившись к колесу, а на меня надвигается этот ублюдок с прутом.
— Ты больная чокнутая стерва! — вырывается у меня хриплый, сдавленный крик.
Это не оскорбление. Это констатация факта, выжженная болью и адреналином.
Эмилия лишь усмехается, ее лицо искажено торжеством.
Она делает шаг вперед.
— Не хотел быть со мной, вообще жить не будешь! — говорит она так, словно чувствует себя богом.
В ее глазах — абсолютная, леденящая душу уверенность.
Эд заносит прут для удара.
— Она тебя использует, — пытаюсь я достучаться до него, мой голос прерывистый, полный крови. — Кинет. Как только ты сделаешь свое дело. Она всех кидает!
На его лице на секунду мелькает тень сомнения. Он замедляет замах.
— Эдик, не слушай его! — взвизгивает Эмилия, ее голос становится пронзительным, как стекло. — Он просто не способен оценить, что такое настоящая страстная любовь. Когда готов на все!
— Даже убить? — выдавливаю я, глядя прямо на нее.
Она замирает, а потом на ее губах появляется та самая, страшная, победная улыбка.
— Тем более, убить! Ты, что, думал, испортил мои планы, испортил жизнь и сам сможешь жить припеваючи?! Нет! Я приехала, чтобы поквитаться с тобой.
Этот ответ, такая легкость, с которой она произносит эти слова, будто включают во мне какой-то тумблер.
Ярость. Чистая, животная ярость, которая затмевает боль.
Эд, воодушевленный ее словами, снова замахивается. Но его движение уже не такое уверенное.
Я делаю обманный маневр: резко дергаюсь вправо, как будто пытаюсь отползти, и он, по инерции, совершает неосторожный шаг вперед. Прут со свистом пролетает в сантиметре от моего виска, ударяясь о колесо машины с глухим лязгом.
Используя его потерю равновесия, я из последних сил поднимаюсь с колен и всей массой тела наваливаюсь на него, вышибая ему из рук оружие. Мы оба падаем на асфальт. Он тяжелый, сильный, но дезориентированный.
Я наношу несколько ударов по лицу, и он замирает на асфальте без движения.
Потом — рывок к ней, к Эмилии.
Я повалил на землю Эмилию. Она легкая, хрупкая.
Она не ожидала такого. Мы падаем, она оказывается подо мной.
— Трахнуть хочешь? — смеется она, задыхаясь, и в ее смехе — вызов. — Соскучился?
— Да пошла ты!
Она пытается вырваться, ее пальцы, острые, как когти, царапают мне лицо.
И в свете уличного фонаря я вижу ее совсем близко.
Ее красота, та самая, что когда-то ослепляла, испарилась.
Она исхудала, выглядит не очень хорошо.
Глаза горят безумием.
Она в розыске, но решила рискнуть, чтобы поквитаться со мной.
Потому что я испортил ее планы, не поддался до конца.
Сорвался с крючка и осмелился испортить ей жизнь, вскрыл гнойный нарыв…
Она худая, но сильная.
Говорят, у чокнутых много сил.
Она бьется, кусается, пытается достать до глаз. И мне пришлось приложить усилия... чтобы просто удержать ее руки, прижать к асфальту.
