Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира

Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.

— Не трогай меня.

— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.

Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.

Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.

Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.

Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…

Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.

У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.

Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.

И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.

Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.

— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.

Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.

— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.

— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?

Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.

Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.

Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:

— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…

Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.

— Хочешь уйти, Жень?

— У-у. Это же посвящение.

Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.

Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».

Но пошёл ты к чёрту, Филипп!

Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.

— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.

Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.

На Сабурова не смотрю.

Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.

— Что у неё было? — спрашиваю Рому. — Какое испытание?

— Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.

Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это — нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте — просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.

Меня мутит. Не от алкоголя.

— Жень, — трогаю подругу за плечо. — Жень, мы уходим.

— М-м-м, — она мотает головой, не открывая глаз. — Пять минут…

Рома откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с ленивым интересом.

— Куда ты её потащишь? Она на ногах не стоит. Пусть посидит, протрезвеет. Я присмотрю.

Вот именно этого я и боюсь. Его присмотра.

Допиваю стакан одним длинным глотком. Внутри разливается тепло, и мне хочется думать, что это храбрость, а не глупость.

— Женя, — говорю твёрдо. — Мы. Уходим.

— Она не хочет, — Рома разводит руками. — Ты же слышала.

Я чувствую взгляд Филиппа. Он всё ещё там, у стены. Не подходит, не вмешивается. Просто стоит и смотрит. Ждёт, что я сделаю. Как будто это тоже часть его эксперимента.

— Жень, — я беру её лицо в ладони и разворачиваю к себе. Её глаза мутные, расфокусированные, но она меня видит. — Ты мне доверяешь?

— Уль… — она моргает. — Ты чего такая серьёзная…

— Ты мне доверяешь?

— Ну да.

— Тогда встаём.

Я закидываю её руку себе на плечо и поднимаю с дивана. Женя виснет на мне, и мои ватные ноги чуть не подкашиваются. Рома наблюдает за этим с кривой усмешкой, но не останавливает. Ему, кажется, всё равно. Развлечение закончилось — найдёт другое.

Мы ковыляем через зал. Женя бормочет мне в ухо какую-то ерунду, цепляется за меня, спотыкается. Я держу её и думаю только об одном — выход. Где выход.

Нас встречает тёмный коридор. Опять.

Я останавливаюсь на пороге. Темнота смотрит на меня, и я чувствую, как сжимается горло.

— Прямо, потом направо, потом лестница вверх, — раздаётся за спиной голос Филиппа. Близко. Слишком близко. — Я посвечу.

Экран его телефона вспыхивает, выхватывая из темноты узкий коридор с облупленными стенами. Я не благодарю. Просто иду.

Правда, через полшага моя ноша становится значительно легче. А потом рука Жени соскальзывает с моего плеча, и она вся полностью оказывается на руках Филиппа.

— Лучше ты свети, — всучивает мне свой телефон. И дёргает вперёд подбородком. — Ну, мы идём или как?

Мы. От этого «мы» мне ещё хуже. Никаких «мы» нет, даже в этой чёртовой миссии по транспортировке Жени до кровати.

Сжимаю зубы, иду вперёд. Филипп двигается за мной, Женя что-то бормочет во сне.

Наконец выходим на улицу. Я не знаю, как погасить фонарик на его телефоне, да и не хочу спрашивать. Направляю луч на асфальт.

Наши телефоны остались где-то в мешке, мой рюкзак брошен где-то на полу. Но сейчас я совершенно точно не готова вернуться туда снова.

У общаги Женя вдруг приходит в себя. Начинает беспокойно ёрзать. А когда видит, что Филипп её несёт, пытается вырваться. Он сразу ставит её на ноги.

— Ульян, там такое было, — шепчет она, обнимая меня.

Мы медленно бредём дальше, заходим в общежитие. Женя сбивчиво рассказывает про то, как бегала в темноте. Как её касались невидимые пальцы. Как кто-то кричал возле её лица, а когда она протягивала руку, то касалась лишь пустоты.

— Моя комната, — говорит она шёпотом, притормозив у двери с табличкой «восемь». — Хочешь на одной кровати поспим?

Хочу. Хочу оставить Филиппа там, одного на улице. И больше никогда его не видеть. Вот только он войдёт скорее всего. Я почему-то уверена на двести процентов, что для меня на сегодня испытания не закончены.

— Нет. Я домой, — мотаю головой. — Увидимся в понедельник.

— Да, — она растерянно убирает волосы за ухо. Окликает меня, когда я уже иду на выход: — А что было у тебя? Какое посвящение?

— Кладовка. Четыре стены.

— Жуть, — морщится Женя.

Махнув ей на прощание, выхожу на улицу.

Филипп стоит на крыльце. Маски на нём больше нет, но и в этом балахоне он выглядит жутко.

— Твой телефон, — протягиваю ему смартфон, который случайно упёрла с собой.

Он забирает, выключает фонарик.

— Игорь скоро подъедет, — небрежно бросает Филипп.

Я не смотрю на него, вперивая взгляд в почти пустую парковку. А вот он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд, как физическое давление. Он сжирает меня заживо.

— Что тебе от меня нужно? — не выдерживаю я.

— Я пока не решил.