Номер Дарины я помню наизусть, без запинки.
Десять лет я не имел права его набирать, но помнил каждую цифру, все эти десять лет, через госпитали, кому и реабилитацию. Врачи говорили: возможны провалы в памяти, и они действительно были. Но этот номер уцелел.
Медсестра набирает, слушает гудки и включает громкую связь.
Гудок. Второй. Третий.
– Царёва, слушаю, – раздаётся в трубке.
И на один бесконечный удар сердца я теряю дар речи.
Много лет я не слышал этот голос, который, кажется, не изменился совсем. Где-то там, на фоне, бормочет телевизор, звякает посуда.
– Дарина. Это Марк. Не бросай трубку.
Тишина. Такая, что я слышу, как на том конце что-то с грохотом разбивается. Наверное, уронила на пол чашку или тарелку.
– Времени нет, поэтому слушай и не перебивай. Тёма в первой городской. Расслоение восходящей аорты, тампонада. Мы успели, слышишь? Успели. Он уже на столе, под наркозом, показатели держим. Сейчас я буду его оперировать.
– Марк? – выдыхает трубка, и в этом одном слове звучат все чувства одновременно – ужас, непонимание, снова ужас. – Что значит… Господи… Тёма… Почему ты… Откуда ты…
– Приезжай. Поднимайся к оперблоку, тебя встретят. Дарина. Я знаю, что не имею права ни на что. Я всё расскажу потом. Сейчас ты мне, пожалуйста, поверь: я его тебе верну. Живого. Клянусь всем, что во мне осталось.
В трубке – судорожный вдох. Я слышу, как она уже бежит: хлопает дверь, гремят ключи, и её голос из нашей прошлой жизни, из самых страшных ночей.
Голос, ободранный до самого нутра.
– Спаси его, Марк. Слышишь?! Спаси сына!
– Спасу, – говорю я.
Медсестра убирает трубку.
Васькин голос из операционной доносится как сквозь толщу воды:
– Заснул, подключаем, давление шестьдесят пять…
Десять лет назад эта женщина встала к столу, на котором умирал я – беременная, преданная, растоптанная мной. Встала и вытащила.
Сегодня моя очередь отдавать долг. С процентами, накопленными за десять лет.
На столе – мой сын.
– Скальпель.
ГЛАВА 22
ГЛАВА 22
Дарина
Гудки в трубке смолкают, а у меня в ушах до сих пор стоит этот звон, с которым об пол разбилась моя любимая тарелка.
Я не помню, как её опрокинула. Не осознаю ничего, кроме слов, которые сказал мне он…
У Тёмы расслоение аорты и тампонада сердца. Сейчас мой единственный ребёнок лежит на операционном столе, а над ним…
Марк.
Мысли сумасшедше бьются в голове, натыкаясь друг на друга.
Мой сын умирает. Мой бывший муж, которого я считала мёртвым, жив. Мой сын на его операционном столе.
Мозг отказывается воспринимать эти фразы. Отказывается напрочь, и хорошо, что в этой ситуации тело оказывается умнее головы.
Руки сами вызвали такси и набросили на спину лёгкое пальто прямо поверх домашней пижамы. Ноги сами вынесли меня из квартиры и я понятия не имею, как я закрываю дверь.
И закрываю ли вообще?
Хорошо, что машина почти подъехала. За руль мне сейчас садиться просто нельзя – это я понимаю чётко. Ни голова, ни руки у меня сейчас ни на что не годятся.
Уже сидя в такси я набираю Аню.
– Дарин? – отзывается она после второго гудка, и от одного её голоса у меня прорывает плотину. Слёзы рвутся наружу бурным потоком, и я замечаю, с какой опаской на меня поглядывает водитель через зеркало заднего вида.
– Аня… Анечка… Тёма… Он в больнице… аорта… как у Марка тогда, помнишь, я тебе рассказывала… Расслоение, тампонада, его уже оперируют, Ань!..
– Тихо, Дарина, дыши, – голос подруги моментально становится собранным. – Кто оперирует? У нас кардиохирурги слабые… Надо санавиацию, ты сама говорила, что…
– Марк.
– Что Марк? – непонимающе спрашивает Аня, и я её не осуждаю. На её месте я бы сама не поняла.
– Марк оперирует! – выкрикиваю, и водитель в очередной раз вздрагивает и косится на меня в зеркало. – Аня, Марк вернулся! Он позвонил мне… Я не знаю откуда, не знаю как, он сказал, что Тёма на его столе… Ань, я схожу с ума, скажи мне, что я сплю…
В трубке на секунду повисает звенящая тишина.
– Я собираюсь и еду в больницу, – коротко говорит Аня. – Я буду через двадцать минут. Дарина, дыши, главное – дыши… Поняла меня? Остальное – потом.
Потом…
У нас всё всегда потом.
За окном такси плывёт вечерний город – светофоры, витрины, люди с пакетами, чья-то обычная, целая жизнь. Кто-то несёт домой хлеб. У кого-то сегодня самый обычный вторник.
А у меня на операционном столе лежит вся моя жизнь. И держит её в руках человек, которого десять лет я сама себя заставляла ненавидеть.
В приёмнике меня встречает медсестра, которая кидается ко мне буквально сразу же, стоит мне влететь в приёмник.
– Дарина Ильинична! Сюда, я вас провожу, третий этаж…
Мы бежим. Она судорожно тараторит, докладывая мне суть произошедшего.
– Вы не волнуйтесь только, всё делается, Василий Степанович сам на наркозе, аппарат искусственного кровообращения подключили штатно… Мальчику вашему так повезло, что отец рядом оказался! Говорят, он ему прямо на улице диагноз поставил, скорую построил чуть ли не как в армии, в приёмнике тоже… Если б не он – не довезли бы, это все говорят…
Я останавливаюсь посреди лестничного пролёта.
Повезло, что отец оказался рядом. Значит, после того, как Марк вернуться, он первым делом нашёл не меня, а сына.
Именно сегодня, именно в тот момент у моего сына начала расслаиваться аорта.
Господи… Судьба, ты, сволочь! Я отказываюсь принимать и понимать твою чёртову режиссуру!
Столько лет тишины и спокойствия, а сегодня… Всё и в один вечер, разом, как лавина…
Следом приходит мысль, от которой у меня подгибаются колени.
А что… Что, если бы он не вернулся и не стоял в ту минуту рядом с сыном? Тёма бы шёл с тренировки совсем один, по тёмной улице… Он упал бы там, где никто бы не нашёл его и не поставил диагноз, не вызвал бы скорую и не…
Сердце пропускает удар.
Мой сын жив, потому что его отец выбрал вернуться именно сегодня, и как мне теперь с этим быть – я не знаю.
– Дарина Ильинична? Вам плохо? – испуганно оборачивается медсестра.
– Идёмте, – говорю я, не мигая.
***
Оперблок кардиохирургии встречает меня тишиной и красной лампой над дверью.
“Идёт операция”.
Сколько раз я сама стояла по ту сторону этой лампы? Тысячи.
Сколько раз, выходя, видела в коридоре серых, скомканных, вцепившихся друг в друга родственников на банкетке? Тысячи.
Я говорила им правильные слова – спокойно, взвешенно, с нужной дозой надежды.
Прости меня, Господи. Я вообще ничего не понимала!Не имела ни малейшего понятия о том, каково это – стоять здесь, под лапой, когда за дверью – твоё…
Ноги не держат. Я сползаю по стене на ледяной пол и смотрю на свои руки. Они мелко, позорно и безостановочно дрожат. Эти самые руки сорок минут держали зажим на аорте и не дрогнули ни на миллиметр… Руки, которым доверяет весь город…
Дрожат.
Царёва – легенда. Царёва – знак качества…
Царёва сидит на полу под дверью операционной, трясётся и не может удержать собственные пальцы.
Господи…
В нескольких метрах от меня лежит мой мальчик с раскрытой грудной клеткой. Мой Тёмка, которого я вчера отчитывала за разбросанные по комнате носки с футболками.
Я ругала его за бардак, а у него внутри уже шёл обратный отсчёт! Она уже расслаивалась… Снайпер, которого я караулила столько лет, выстрелил и попал точно в цель.
Я всё делала правильно – обследования, анализы… И это не помогло…
Сейчас его спасает человек, который однажды уже умирал точно так же – под моими руками, на моих руках и с нашим ребёнком под моим сердцем.
Мысли идут по кругу, и в центре этого круга – он.
Марк. Живой. Здесь. За этой дверью.
Столько лет я хоронила его понемногу… Злость, вопросы, глупая надежда на то, что он объявится и всё объяснит…
