Последние годы оставалась только тонкая банковская ниточка двадцать пятого числа – и та казалась уже не связью, а привычкой призрака.
И вот призрак звонит мне на телефон, называет меня по имени голосом, от которого у меня подкосились ноги посреди собственной кухни, и клянётся вернуть мне сына.
Что я должна чувствовать? Ненависть? Она есть. Благодарность? И она есть. Страх, обида, надежда, ярость – всё есть, и всё это разом кипит в моей душе, которая превратилась в адский котёл.
– Дарина… – голос подруги звучит с конца коридора, и я поворачиваю голову на звук.
Аня подбегает ко мне и разом садится рядом со мной на пол.
– Держи, – она вкладывает мне в трясущиеся руки уже открытую бутылку воды. – Пей небольшими глотками.
Я пью и чувствую, как зубы стучат о горлышко.
– Сколько уже идёт? – спрашивает она.
– Второй час…
– Значит, всё штатно. При тампонаде счёт на минуты – а они работают второй час. Это значит, что самое страшное он прошёл ещё в начале. Ты это знаешь не хуже меня.
Я это знаю. Господи, конечно, я это знаю – сама ведь сто раз говорила это чужим родственникам. Но как же по-другому звучат эти слова, когда их говорят тебе…
Мы сидим на полу плечом к плечу. Аня держит мои холодные руки в своих горячих. Греет…
– Ань, – шепчу я в какой-то момент. – Марк вернулся. Ч-что мне со всем этим делать?
– Не сейчас, Дарин, – отвечает она тихо. – Сейчас только Тёма. Всё остальное – потом. И реветь тоже будем потом, Царёва. Помнишь?
– Сначала надо жить… – выдыхаю тихо.
– Сначала надо жить, – кивает Аня.
Время под дверью операционной не идёт – оно капает, как физраствор из подсохшей капельницы.
За это время я успеваю прожить тысячу жизней и умереть в половине из них. Успеваю пообещать всем богам сразу всё, что у меня есть, – а есть у меня, если по-честному, только одно, и оно сейчас за дверью. Успеваю вспомнить Тёмку всего, по годам: свёрток в роддоме, пират с картонной саблей, метр сорок с портфелем, “мам, я не маленький”, сырники, носки…
Когда ноги давно отсижены, а Анина ладонь на моих руках стала единственной точкой тепла во вселенной, красная лампа над дверью гаснет.
Щёлкает замок.
Сердце замирает, и мы с Аней обе вскакиваем.
Дверь операционной открывается.
В коридор выходит Марк.
Шапочка сдвинута на затылок, маска спущена и болтается на шее, хирургический костюм тёмный от пота. Он делает два шага и останавливается под ночной лампой – седой, постаревший, с глубокими тенями под глазами, чужой и невозможно, невыносимо знакомый.
Восемь лет. Вот так, значит, ты выглядишь через восемь лет…
Наши глаза встречаются.
ГЛАВА 23
ГЛАВА 23
Дарина
Аня переводит взгляд с меня на Марка, с Марка на меня, и крепко сжимает моё плечо.
– Я внизу, – тихо говорит она и торопливо уходит по коридору, ни разу не обернувшись.
Мы остаёмся вдвоём.
Впервые за долгих десять лет по-настоящему вдвоём. Просто он, я, и годы всего невысказанного, стоящие между нами плотной, почти осязаемой стеной.
Я смотрю на него.
Господи, Царёв, как же тебя потрепала жизнь…
Виски совсем белые, выцветшие. И это не благородная седина стареющего красавца. Над бровью грубый рубец, шитый явно на скорую руку. Морщины, которых не было.
Он похудевший – не подтянутый и жилистый, как раньше. Хирургичка висит на его плечах, практически как на вешалке.
От того Марка, от Бога, остались только рост и глаза, которые смотрят на меня сейчас так, что мне физически больно выдерживать этот взгляд.
На кончике языка застревают вопросы, которые невольно мучили меня все эти годы. Где ты был? Что с тобйо случилось? Кто ты теперь?
Но из всех вопросов мира значение сейчас имеет только один.
– Жив?
– Жив, – голос Марка становится тихим и хриплым. – Жив, Дарина. Я его вытащил. Протез стоит, свой клапан сохранили, сердце запустилось с первого раза, само… Кровопотеря возмещена, неврология полностью сохранна. Сейчас его переведут в реанимацию, он оклемается и всё будет хорошо. Я же обещал.
Я же обещал.
На этих словах что-то внутри меня ломается. Невидимая опора, поддерживающая меня на протяжении последних часов, трескается, как лёд под чьими-то тяжёлыми ногами.
Слёзы прорывают плотину, которую я строила целых десять лет. Я делаю один неуверенный шаг к нему, потом ещё один, а на третьем ноги вдруг становятся ватными, и коридор заваливается набок.
Он успевает.
Руки, которые вытащили Тёмку с того света, подхватывают меня. Я утыкаюсь лицом в грудь бывшего мужа, в его пропотевший хирургический костюм и реву так, как не позволяла себе реветь на протяжении последних лет – громко и некрасиво.
От Марка пахнет усталостью, операционной – и где-то под всем этим лежит невозможный и невыносимо знакомый запах, от чего слёзы текут по щекам лишь быстрее.
Самое странное… Меня ни на секунду не смущает, что мы так близко.
Десять лет я вычёркивала этого человека, поклялась, что он больше никогда не прикоснётся ко мне. А сейчас стою в его руках посреди ночного коридора и не чувствую ничего, кроме того, что если я вдруг упаду – меня удержат.
– Спасибо… – выдавливаю из себя тихо. – Спасибо тебе… За сына… Спасибо…
Вдруг во мне что-то резко ломается, без перехода. Я ещё не договорила слова благодарности, а из меня уже рвутся совсем другие слова – злые, невысказанные.
Мои ладони сами собой сжимаются в кулаки, и я бью его в грудь, в плечо, снова в грудь…
– Где ты был?! – мой крик мечется по пустому коридору. – Где ты был столько лет?! Что с тобой случилось?! Почему ты исчез, как будто нас нет, как будто мы умерли?! Я тебя искала! Я в твою квартиру ездила, я в кадрах унижалась! Тёмка тебя два года у окна ждал – каждую субботу, слышишь, каждую субботу в рубашечке! Я тебя похоронила, Марк! Я думала – ты умер!
Он не перехватывает мои руки, не отстраняется и не пытается увернуться от моих неумелых ударов. Марк принимает каждый из них.
Когда мои руки устают и замирают на его груди, он накрывает их своими горячими сухими ладонями, на которых остался налёт от талька перчаток.
– Ты почти не ошиблась, – говорит он тихо. – Отчасти так оно и было.
– Что?.. Что это значит – отчасти? – поднимаю на бывшего полные слёз глаза.
– Это значит, что три года меня действительно нигде не было, Дарина. Я расскажу тебе всё от начала и до конца, но это будет очень длинный рассказ, а ты сейчас едва стоишь на ногах, и…
Он не договаривает.
За нашими спинами мягко расходятся двери оперблока, и в коридор выкатывается каталка, на которой – Тёма.
Я бросаюсь к ней раньше, чем успеваю подумать.
Мой мальчик лежит бледный до синевы, с интубационной трубкой и дренажами, уходящими под простыню. На его груди – датчики, но грудь равномерно поднимается, а на мониторах бежит ровный синусовый ритм. И это – самая красивая кривая, которую я только видела в жизни.
– В реанимацию, Дарина Ильинична, – мягко говорит медсестра. – Василий Степанович распорядился вас пустить, только халат наденьте…
Я иду рядом с каталкой, держась за её холодный поручень, и смотрю на сына не отрываясь.
Он живой, живой…
– Мама здесь, – шепчу я ему, хотя знаю, что он не слышит. – Я никуда не уйду…
У поворота к реанимации я всё-таки не выдерживаю и оглядываюсь.
Марк стоит один посреди пустого коридора. Высокий и седой он смотрит вслед бывшей жене и сыну, и не делает ни одного шага к нам.
Не потому, что не хочет. Он хочет, я вижу это.
Потому что не считает себя вправе.
– Три года меня действительно нигде не было…
Что же с тобой случилось там, за краем моей жизни?
ГЛАВА 24
ГЛАВА 24
Дарина
Тёма приходит в себя на рассвете.
Всё время, пока он спал, я сидела у его постели и держала за руку – тёплую, живую…
