Оплакиваю свой брак и хороню любовь.
Я думала, у нас идеальный брак.
Была уверена в нем…
* * *
Я быстро устаю от обморока и горьких слез.
Забываюсь, на этот раз — крепким сном…
Мне снится, как будто я лежу неподвижно. Я точно жива! Но меня хотят похоронить.
Все мои родные и близкие, кругом стоят и обсуждают, какой для меня выбрать гроб.
Я нахожу взглядом мужа, кричу ему.
Без слов. Кричу лишь сердцем…
Он медленно поворачивает голову, смотрит мне в глаза.
Пристально и долго.
Я понимаю: он знает, что я еще не умерла!
Он знает… Он все понимает!
Но потом его руки касается женская рука.
Она появилась, будто из ниоткуда: коснулась пальцев мужа, переместилась, оплела за торс.
Я вижу кроваво-красные ноготки, но образ женщины не виден из-за широких плеч мужа.
Зато я хорошо слышу ее голос: сладкий шепот, мягкий и теплый, как бархат.
— Медлить нельзя. Надо хоронить немедленно. Потом будет поздно…
И мне в лицо летят комья земли.
….
Я просыпаюсь, задыхаясь от ужаса.
Горло стиснуто.
Шарю взглядом по комнате: я в гостиной. Темно… Горит только небольшой светильник.
Дверь приоткрыта, и там движется силуэт.
Я подхожу.
Неслышно.
Не пытаюсь подкрасться, просто за эти несколько часов меня будто стало в половину меньше: я даже стук собственного сердца больше не ощущаю.
Шаги беззвучные.
Приглушенный голос мужа из-за двери.
— Я признался ей. Реакция… — тяжело вздыхает. — Извини, я не могу сегодня ее оставить. Как бы она не натворила беды.
Глава 3
Она
Мне противны интонации, с которыми муж говорит обо мне.
Так говорят о неразумных детях или душевнобольных.
Стискиваю косяк пальцами, перед глазами резко темнеет. Я цепляюсь крепче, от резкого движения дверь распахивается.
Муж вздрагивает и медленно оборачивается.
— Я тебе перезвоню.
Ноги ватные, в горле пересохло, но внутри все горит.
Муж стоит ко мне полубоком, только что положил телефон в карман, на его лице — усталое раздражение.
Никита больше не носит маску заботливого мужа, за которой он прятал искренние эмоции.
— Кто она?
— Подкрадываешься! Подслушиваешь?
Он был слишком поглощен своим разговором и не слышал, как я подошла. Я делаю шаг вперед. Пол под ногами кажется зыбким.
— Где хочу, там и хожу или стою Я у себя дома! — говорю я, и голос дрожит от ярости и обиды. — Или… уже нет?
Никита молчит.
— Я не успела твои бумажки прочитать. Ты, что, у меня отобрать дом хочешь? Вышвырнуть на улицу?
Его лицо искажается гримасой гнева. Он резко поворачивается ко мне.
— Нет! — он почти рычит, скрипит зубами. — Этот дом принадлежит нашей семье. Детям он нравится.
«Семье». Какое лицемерие. После всего, что он только что сказал.
— Трое. — выдавливаю я, поднимая руку с растопыренными пальцами. — У нас трое детей, Ник.
Я тычу пальцем в него, мой жест обвиняющий, отчаянный.
— Ладно, первый получился случайно и вынудил тебя жениться. Хотя меня ты убеждал в своих чувствах, но оставим это на твою совесть, которой у тебя, кажется, совсем нет!
По залету женился.
Я проговариваю его же мерзкие слова, и они обжигают мне губы, как кислота.
— А остальные? Кто тебя вынудил?
Голос срывается на крик.
— Или я тебя на прицеле держала и заставляла меня трахать?
Я вижу, как он краснеет, как сжимаются его кулаки. Но я не останавливаюсь. Я не могу. В голове проносятся картинки последних недель, его ласки, его страсть, которая сейчас кажется таким фарсом.
— А последний месяц? — почти шепотом, но от этого еще страшнее. — Ты на меня каждую ночь залезал! Это что вообще такое было? Игра? Ритуал? Отработка супружеского долга перед тем, как сбежать?
Он отводит взгляд, смотрит в окно, в темноту.
Его плечи опадают. Внезапно он кажется не монстром, а просто уставшим, потерпевшим кораблекрушение человеком.
Но мне его не жалко. Ни капли.
— Не знаю, что ты хочешь услышать! — говорит он глухо.
Он даже не пытается придумать оправдание. Не пытается смягчить удар.
— Правду, — выдыхаю я. — Одну только правду. Какой бы ужасной она ни была.
— Я ее тебе уже сказал. Другой правды не будет.
Я сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладони.
— Кто она?!
Никита молчит.
Я не отступаю.
— КТО ОНА?! Отвечай! Мужчины — существа конкретные. Они не уходят в пустоту, просто потому, что им хочется. Они всегда уходят куда-то, к кому-то. Так к кому уходишь ты, Никита?
Я жду продолжения, объяснений, скандала — чего угодно!
Но он просто смотрит на меня, и в его глазах нет ни злобы, ни любви.
Он — другой, чужой и холодный.
Это просто какой-то другой человек с лицом моего мужа и пустыми нарисованными глазами.
— Понимаю, тебе непросто. Не усложняй еще больше, Арина. Попробуй хотя бы взглянуть на бумаги, пойми, что я… хочу быть честным и заботливым в разводе.
Честным?
После двадцати семи лет лжи.
Заботливым.
После того как только что объявил, что женился по залету и все эти годы притворялся!
Смех вперемешку со слезами подкатывает к горлу, но я его глотаю.
— Поздно быть честным! — вырывается у меня.
Я тычу пальцем в злополучную кипу документов на столе.
— Я ничего не подпишу. Ничего.
Никита медленно выдыхает, и в его взгляде появляется что-то похожее на жалость.
Липкая, противная.
Он думает, что я буду за него цепляться и заранее брезгливо кривится: Никита всегда презирал женщин, которые вешаются на мужчин…
— Однако это ничего не изменит, — произносит он тихо, но решительно. — Развод состоится, а я…
Муж замолкает, и его взгляд становится отрешенным. Он скользит по стене, останавливаясь на большом семейном портрете, где мы все вместе — улыбающиеся, счастливые, единое целое.
По лицу пробегает волна, выражение глаз становится ожесточенным: он будто взглянул в лицо своему самому большому провалу, самой большой неудаче!
— Ухожу, — добавляет так, словно ставит точку.
И он делает это.
Прямо сейчас.
Он идет к лестнице и поднимается на второй этаж, как робот, начинает собирать вещи.
Никита идет к шкафу и вынимает заранее приготовленную дорожную сумку. Он не мечется по комнате, не раздумывает, что взять. Он четко знает, где что лежит.
Его движения аккуратные и лишены каких-либо эмоций.
Муж все продумал. Он готовился.
Мысли бьются в голове, как пойманные в ловушку птицы: сколько это длится недель? Месяцев?
Он просыпался рядом со мной, целовал меня, играл с внуками, говорил с ними, ласково журил за проделки. Он поддерживал всех в моменты трудностей, гордился победами и пускал скупую слезу на всех трех выпускных наших детей.
Такую слезу, которую видела только я.
И это же время составлял план, как однажды бросит мне в лицо слова о том, что никогда не любил меня и не хотел этого брака?!
Никита собирается так, словно меня нет, даже ничего не спрашивает.
Конечно, зачем ему я, если он сам мог подменить меня, когда нездоровилось?
Он из того небольшого числа мужчин, которые сами могут сварить себе еду, и это будут не замороженные пельмени из супермаркета, погладить рубашку и не спалить ее, помыть посуду и не бить себя в грудь кулаками: «Я ж герой!»
Смотрю на его спину, склонившуюся над ящиком комода, и задаю самый главный вопрос.
— Дети в курсе?
Никита замирает на секунду, потом продолжает складывать одежду, не оборачиваясь.
— Еще нет. — отвечает он.
В его голосе впервые за весь вечер проскальзывает что-то человеческое — неуверенность, вина.
— Я надеялся, что ты составишь мне компанию в этом разговоре.
— Ахаха! — вырывается у меня нервно. — Ты серьезно сейчас? Ты не только разрушил нашу семью. Но еще и ждешь, что я буду твоим союзником в этом разрушении? Ты хочешь, чтобы я помогла тебе преподнести нашим детям эту новость, сделав ее чуть менее чудовищной? Для чего, Никита? Во имя чего?!
