Он всегда был самым проницательным. Вот он в отца пошел.
Внешне — просто полная его копия.
Я уже открываю рот, чтобы что-то соврать, но меня опережает дочь, Марья.
— Отстань от мамы, папа приедет, — отзывается дочь, одергивая брата.
Она обнимает меня за плечи, и ее прикосновение кажется таким нервным, порывистым.
— Правда, мам?
Я смотрю на нее, и что-то в ее глазах заставляет меня замереть. В них нет обычной беззаботности.
В них тревога. Но она отводит взгляд, быстро уходя в гостиную, будто испугавшись, что я начну задавать вопросы.
Поначалу — игры, беседы, небольшой аперитив для того, кто может себе это позволить.
Лишь потом мы обычно занимаем место за столом.
Сегодня все ждут Никиту, он задерживается.
— Звоню, не отвечает, — недоумевает старший сын.
— Ладно, давайте сядем. Семеро одного не ждут, — говорю я.
А нас намного больше, чем семеро…
Внуки летят к столу первыми, проголодались, сорванцы!
И вот, ровно за минуту до того, как все расселись за столом, слышится щелчок ключа в замке.
Появляется он.
Никита.
Муж.
Отец.
Дед.
Лжец.
Я, как автомат, выполняю свою многолетнюю роль.
Подхожу, чтобы помочь ему снять пальто.
— Хорошо выглядишь, — говорит он.
Снова лжет.
Все заметили, что я — не такая.
— А где?.. — он показывает на шею.
Как будто ему не плевать, надела ли я один из его подарков или нет.
Я беру пальто, тяжелое, пахнущее весенней прохладой и его парфюмом, и вдруг… мой взгляд цепляется за воротник его рубашки.
Как всегда, рубашка без галстука, несколько пуговиц расстегнуты.
И там, чуть выше ворота, на смуглой кожеи его крепкой шеи, ясно виден свежий… багровый засос.
Глава 6
Она
— У тебя засос, — сухо констатирую я.
— Что?
Я смотрю не на мужа, а будто сквозь него, глядя на ту самую точку на его шее.
— Вот здесь — коротким, отрывистым движением я показываю на своей шее.
До него даже дотрагиваться не хочу!
Противно.
Брезгливость подкатывает к горлу комом.
Я резко вешаю пальто на вешалку, пока муж разглядывает себя в зеркале, и тут до меня доносится запах.
Он исходит от его пальто и пиджака.
Это женские духи.
Слабый, но отчетливый, цветочно-мускусный, дорогой и абсолютно чужой.
Он принес этот запах в наш дом. Внес, как заразу.
Прямиком от нее, что ли?!
Подлец… Без всякого стыда, без тени сомнения.
Никита поправляет воротник рубашки, натянув его повыше.
Потом он проходит за стол, к семье, к детям, с этой меткой предательства на шее.
Внуки рады деду, срываются со своих мест.
Никита обнимает их, подбрасывает вверх: мускулы поигрывают под идеальным кроем пиджака.
Я злюсь: к чему этот фарс?
Никита приветствует невесток, обнимает сыновей, похлопав их по плечам, целует дочь в обе щеки.
— Какая ты у меня красавица!
Меня чуть не перекосило от этого лицемерия!
— Деда, ты будешь кушать? Рулет мама готовила! — сдает меня Иван. — Не баба!
Никита бросает на меня быстрый и невероятно острый взгляд. Я переключаюсь на раскладывание салата по тарелкам, намеренно пропустив одну — его тарелку.
— Родители, вы поссорились, что ли? — интересуется Даниил.
Я нервничаю. Не могу усидеть на месте. Поправляю салфетки, переставляю тарелки, мои руки дрожат.
Все чувствуют какое-то напряжение. Веселье дается неестественно, через силу.
Шутки сыновей кажутся плоскими, смех — фальшивым. Внуки капризничают больше обыкновенного, чувствуя тревогу взрослых.
Разговоры больше не теплые, а какие-то пустые и настороженные. Наше общение с Никитой сведено к минимуму. Мы похожи на актеров, выучивших свои роли, но забывших смысл пьесы.
И вдруг — звонок в дверь.
В субботу вечером к нам никто не приходит без предупреждения.
— Еще кого-то ждешь, мам? — интересуется старший сын.
Кто-то из внуков предположил:
— Может быть, бабуля приехала?
Они имеют в виду мою мать, свою прабабушку. Но она совсем больна, прикована к постели.
Это не она.
— Пойду, открою.
Я уже покинула столовую, и одновременно с этим у мужа ожил телефон.
Краем глаза вижу, как он застывает, читая какое-то сообщение. Лицо мрачнеет.
— Стой, я сам открою, — доносится мне вдогонку.
Но поздно.
Я открыла.
И я сразу поняла, что это она.
Та, ради которой муж бросил меня и детей, внуков.
Та, бессовестная и наглая дрянь, которая залезла в трусы к женатому мужчине, главе семьи.
И я просто в шоке от того, кем она оказалась…
Глава 7
Она
— Любимый, ты забыл у меня свой бумажник! — воркует она.
Я сначала не могу поднять взгляд выше ее шеи, со следами царапин — у Никиты колкая щетина.
Нежная, длинная шея, на которой в несколько рядов лежит жемчужное ожерелье. Говорят, жемчуг носят дамы в возрасте, но ей он к лицу.
Выше тонкой шеи — узкое личико, пышные, почти развратные губы, с влажным розовым блеском.
Она протягивает бумажник моего мужа — тот, который дарила ему я.
— Ой, простите, — делает вид, что стушевалась, отступив назад.
Ее глаза направлены мне в лицо.
Она кротко улыбается, продолжая ломать комедию.
— Передадите Нику?
Ее рука с зажатым в ней бумажником продолжает висеть в воздухе. Я не могу заставить себя пошевелиться.
— Это ты… — хриплю я, схватившись за косяк, чтобы не рухнуть.
В горле пересохло, сердце колотится где-то в висках.
— Сука.
Передо мной застыла не случайная женщина с улицы, нет.
Это психолог.
Школьный психолог Марьи!
Розанова Эмилия Александровна.
В памяти всплывают кадры, как черно-белое кино: Марья в слезах, ее лицо с синяками и ссадинами… Крики, слезы и отчаяние.
В выпускном классе у Марьи был роман с одноклассником.
Другая девочка, более популярная, разозлилась, что красавчик предпочел другую девушку и начала буллить мою дочь.
Не в одиночку.
Стаей таких же мелочных, злобных пираний.
Мразючки, которым требовался ремень в больших количествах!
Кошмар, который длился месяцами.
Были драк и синяки. Были волосы, безжалостно искромсанные ножницами.
Были жвачки в волосах и даже какашки в рюкзак.
Я до сих пор помню этот непростой период боли и унижения для Марьи.
Жестокие детки…
И она, эта… Эмилия была школьным психологом, к которому вынудили ходить участниц конфликта.
Марья ходила к психологу.
Но беседы не ограничивались только встречами с дочерью.
Мы… все ходили.
Я, муж и дочь.
Семейные сеансы.
Сеансы поодиночке.
Эта гадина выслушивала, утешала и поддерживала.
Давила на больное, била прицельно и даже в простом разговоре задевала до глубины души.
Я плакала в ее кабинете, Никита молчал, сжав кулаки, Марья рыдала.
Мы были уязвимы, раздавлены.
А она поддерживала, обнимала и вытирала слезы, с улыбкой подавала бумажные платки, обещала, что однажды все изменится.
Неужели… Они все это время крутили шашни прямо у нас под носом?
Вот тварина! Это даже не просто измена. Это плевок в душу.
Это использование нашего горя, нашей боли как прикрытия для своего романа.
На плечо ложится ладонь мужа. Тяжелая, горячая.
— Эмилия, спасибо, но… ты зря так озадачилась тем, что приехала. Я мог бы забрать на… приеме… — он пытается сделать вид, что это просто деловой визит, что она что-то перепутала.
Но меня не обмануть!
Муж чувствует мое напряжение и сжимает плечо сильнее.
Я резко выворачиваюсь от его прикосновения, будто от удара током.
Голос мой звенит от ярости и презрения.
— Почему же зря? — кидаю я ему в лицо. — Зови к столу свою шалаву! Пусть все посмотрят. Пусть все узнают, на кого ты нас променял!
