— А чего так скромно, пап? Всего-то троих детей настрогал…
Поднимается гвалт.
Каждый норовит что-то сказать Никите, поверженному с пьедестала «идеальный муж, отец и дед».
Вдруг я замечаю торжествующий взгляд Эмилии: этого она и добивалась.
Она даже не пытается его скрыть. В уголках ее губ играет едва заметная улыбка победительницы.
Глаза сверкают.
Она уж прищуривается от удовольствия, как большая рыжая кошка.
Ее план сработал идеально.
Она пришла специально.
Надела такое же платье, чтобы показать, какая она сочная и фигуристая, что даже внуки это отметили.
Нарочно вывела меня из себя!
Ее план был в том, чтобы через громкий скандал отрезать Никиту от семьи.
Никита пытается что-то сказать.
Петр подскакивает.
— Ты мать не слышал, что ли? На хрен свали отсюда! СОТРИСЬ! — требует он. — Или я тебя сейчас в порошок сотру.
— А я подам веник и совок, чтобы вымести этот мусор, — спокойно добавляет Даниил, отправляя в рот куски мясного рулета.
Как будто ничего не произошло.
Никите ничего не остается, кроме как встать и уйти.
С опущенными плечами, мрачным.
Оплеванным общим негодованием.
Эмилия победоносно скользит за ним следом.
Они уходят, но в воздухе еще остается сладковатый душок ее духов, и вечер безнадежно испорчен.
* * *
Ужин проходит в тягостном молчании.
Еда стоит в горле комом.
Никто не просит добавки, ковыряются в своих тарелках.
Сначала — бурные возмущения и кипение, непонимание, а сейчас… картина опустошения.
Старший задумчиво обнял жену, ища в ней опору, его лицо серьезно, он смотрит куда-то вдаль. Средний сын молча жует, уставившись в одну точку, его взгляд пуст и полон невысказанной обиды. Внуки уснули, наревевшись, на руках у родителей. Мы отнесли их в спальню, их заплаканные мордашки заставляют сердце сжаться от боли.
Я не могу даже шевельнуться.
Общество гостей, даже несмотря на то, что это мои любимые дети, тяготит.
Хочется стянуть платье, распустить прическу, умыться и лечь.
Прямо здесь.
Только дочь суетится.
Она вскакивает, переставляет тарелки, ее движения резкие, нервные.
— Подлить сока? Или салат подложить? — ее голос звучит фальшиво-бодро, пытаясь заполнить зияющую пустоту.
— Никто не хочет есть, Марья! Успокойся…
— Может быть, чай поставить? Чай попьем, с тортиком…
Наконец, она не выдерживает и сбегает на кухню.
Я даю ей несколько секунд, а потом иду за ней.
Застаю ее у раковины. Она просто стоит, уставившись в стену, и трясущимися руками пытается налить воду в стакан.
Ловлю ее за локоть. Дочь вздрагивает.
— Ты знала? — спрашиваю я прямо, без предисловий.
Марья оборачивается, глаза широко раскрыты, испуганы.
— Что? Не понимаю! — пытается отгородиться наигранным непониманием.
Но я вижу. Вижу ту самую боль и смятение, которые заметила за столом.
— Ты можешь обмануть кого угодно, братьев, в том числе. Но только не меня. Говори, Марья. Прошу тебя, скажи, как есть.
Я смотрю на нее, не скрывая своей боли.
— Ты как будто сразу все поняла, едва увидев меня.
— Я хотела бы ошибиться, мам, — безжизненным голосом произносит она.
— Пожалуйста, я хочу знать правду. С меня достаточно лжи.
Тогда она поднимает на меня взгляд, блестящий от слез.
— Я видела их. На этой неделе! У меня была встреча с клиентом в кафе, и я видела… его с ней. Как пару… Тогда я поняла, что случилось то, чего я всегда боялась…
Она замолкает, а потом продолжает говорить.
— Однажды я их застукала, — выдыхает она, и слова вырываются с трудом, будто рвут ее изнутри.
— Когда?
— Тогда. Еще в школе, — признается. — Когда мы ходили к ней на беседы! — выплевывает. — Когда вы начали ходить. По отдельности, как предписано. Я застукала их! Отец говорил, что не хотел жениться так рано! Говорил, что не планировал ничего серьезного, просто развлечься, но его обязали, вынудили жениться. Говорил о планах и мечтах, которые теперь не осуществятся никогда, потому что он должен был нести ответственность за раннюю беременность! Он говорил, а ее рука…
Марья замирает, сглатывая ком в горле. Когда она снова начинает говорить, я чувствую всю ее боль и шок.
Все ее чувства из прошлого.
— …лежала на его бедре. И кажется… кажется, его ширинка была расстегнута! — выплевывает она с отвращением и ужасом. — Поэтому я не хотела ходить к ней! Поэтому возненавидела эту школу еще больше. Мне было страшно…
Марья падает в мои объятья, я стискиваю ее изо всех сил.
— Так страшно, что и семьи не станет, поэтому я ничего не сказала тебе! А потом… Я больше их не видела. И решила, что это было один раз… Или что мне все это показалось, да! — говорит со слезами. — Было так просто в это поверить… Но когда я увидела их вместе на этой неделе, то поняла, что в прошлом я видела то, что видела. Видела их близость!
Глава 10
Он
Дверь дома, в котором я жил так много лет, захлопнулась за нами с глухим, окончательным стуком.
Потом шаги до калитки и громкий металлический лязг.
Звук, который, кажется, навсегда отрезал меня от всего, что было дорого.
От запаха домашней еды, от смеха внуков, от улыбок сыновей.
От… Арины.
Ее последние слова горят во мне раскаленным железом: «Пошел вон. Тебе больше нет места…»
— Любимый, давай я поведу. Ты в таком состоянии… Сочувствую. Боже, у тебя совсем ледяные пальцы. Садись, я включу обогрев.
Эмилия за рулем.
Я закрываю глаза, желая оказаться где-то далеко отсюда.
Где-то, не знаю, где.
Но не здесь.
Не в этой машине.
Хочется не видеть ничего, а под глазами на сетчатке выжжены лица сыновей — как будто я у них на глазах убил и расчленил кого-то. Зареванные лица внуков. Осуждение и страх на лицах невесток: они сразу подумали о том, а что, если и их мужья, мои сыновья, однажды придут и скажут: все было обманом, все было… не так.
Как противно. Как больно.
Что со мной?
Я так этого хотел…
Мечтал порвать узы брака.
В последнее время стало совсем невыносимо жить, осознавая, что от того яркого, молодого мужчины, которым я был когда-то, ничего не осталось.
Ни-че-го!
Все его мечты… Все стало пылью.
Все покрылось под руинами быта и реальности…
Под семейными обязанностями и заботой о престарелых родителях, детях…
Когда появились внуки, стало совсем невыносимо смотреть в зеркало: я уже седой, совсем седой.
Вся жизнь прожита, а жил ли я так, как хотел?
— Останови машину.
Я вываливаюсь из теплого салона.
Коленями в застывшую грязь.
На дворе март: в воздухе большого города пахне не весной, а бензином, грязным снегом и прошлогодней подгнившей листвой, которую не успели убрать…
Весна… Черт…
Новое начало, а я… будто умираю.
Выворачиваю себя наизнанку в рвотных, желчных спазмах.
Таких сильных, что испачкал весь костюм, брюки.
Бросает в жар, трясет.
Эмилия рядом.
— Боже, любимый, как тебе плохо! У тебя мощный стресс. Тебе срочно нужно отлежаться и проговорить это все. Давай, поехали. Тебе нужно выплеснуть это, не держи в себе. Хочешь, кричи. Да, новый виток роста не дается без боли. Ты столько лет жил в стесненных условиях! Ты был загнан, ты не мог дышать полными легкими, а сейчас… Да, может быть больно. Потому что привычки — это якоря, это гири… Наши привычки — это как мешок с камнями на груди утопленника. Рви, избавляйся! Дыши… Вот так… Еще дыши… Оставляй! Оставляй это позади. Это не твое, это навязанное…
* * *
До квартиры, которую я снял недавно с дальнейшим выкупом, остается совсем недолго. Но этот остаток пути я преодолеваю на заднем сиденье.
Я выбирал эту квартиру, чтобы потом быть ближе…
К ним.
