Оседлав мечту - Хантер Ава

Этой ночью нет ничего, кроме нас.

Мы должны продержаться. Потому что менее чем через сутки все закончится.

Дакота стонет, и этот хриплый звук заставляет меня ускорить темп. Влажный звук тел, ее грудь колышется в такт моим резким толчкам, когда я вжимаюсь в нее. Я протягиваю руку и погружаю пальцы в ее рот. Она принимает их и посасывает.

Шале наполняется стонами, запахом секса. Я трахаю ее жестко, впиваясь в кремово-белую плоть, наслаждаясь последними мгновениями с этой девушкой. Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно. Не с Дакотой.

Сегодня ночью она моя. Я беру ее. Пусть она уходит в мир, неся на себе мой запах и осознавая, что я был последним, кто касался ее, пробовал на вкус.

Дакота отводит руку и касается ладонью моего лица. Напряжение нарастает в нас обоих. Я дрожу, словно подросток.

Я крепко обхватываю ее за талию и притягиваю к себе. Плоть к плоти, ее обнаженная спина к моей груди. Она запрокидывает голову мне на плечо, и я покусываю ее шею. Я выгибаюсь, чтобы проникнуть еще глубже, толкаюсь сильнее, доводя нас обоих до исступления. Полностью теряю контроль. Дрожь прокатывается по позвоночнику к члену, и, прорычав, я достигаю оргазма. Секундой позже тихие стоны Дакоты сливаются с моими.

Когда дрожь, сотрясавшая наши тела, наконец утихает, я обнимаю Дакоту и опускаюсь с ней на кровать.

Со вздохом удовлетворения она прижимается ко мне, теплая и мягкая, словно последние лучи света на вечернем небе.

– После сегодняшней ночи я не смогу ходить, – замечает она с тихим смешком.

Я хмыкаю:

– Детка, ты даже ползать не сможешь.

Она останется в этой постели, пока не исчезнет лунный свет. Я не отпущу ее, не отымев до беспамятства. Пока у меня есть эта ночь, у меня есть Дакота. И я планирую использовать, черт возьми, это время по полной.

– Ммм, – мурлычет она, проводя рукой по моему бицепсу. Ее растрепанная грива вьется вокруг нас, словно темное облако дыма. – Будем надеяться, что так и будет.

– Куда ты сначала? – буквально выдавливаю вопрос. Заставляю себя сохранять хладнокровие, даже если это последнее, что я чувствую.

– Два семестра проведу в Сан-Антонио. А потом… будущее… оно открыто для меня. – Она вытягивает руки над головой, обнажая грудь и темно-розовые соски, и мне не терпится снова обхватить их губами. – Прощай, Рессурекшен. Привет, сладкая, сладкая свобода.

– Ты будешь скучать по нему?

– Я буду скучать по сестре. По папе. По горам. – Дакота задумывается, затем опускает взгляд на мое лицо. – Буду скучать по тебе, – шепчет она.

– Я тоже буду скучать. – К горлу подкатывает комок, и я крепче обнимаю ее. – Буду скучать по тому, как надирал тебе задницу в пинбол.

– Дэвис Монтгомери, не пытайся переписать историю, – фыркает она и хлопает меня по груди.

Я провожу ладонью по ее руке, целую маленькую родинку над губой. Я никогда не пропускаю ее. Найду даже в темноте, с завязанными глазами.

– Кто отвезет тебя завтра в аэропорт?

– Стид, – говорит она, и ее лицо заливается краской от чувства вины.

Никто не знает о нас. Ни ее отец. Ни мои братья. Возможно, Форд, мой брат-близнец, догадывается, но мудро держит свой чертов длинный язык за зубами.

Последние шесть месяцев мы скрываемся, и я ненавижу себя за это. Возможно, потому, что эта темноволосая девчонка – дочь Стида Макгроу. Человека, которого я считаю отцом для себя и своих братьев. Поэтому я, возможно, должен был быть умнее, но она разрушает все мое самообладание до малейшей крупицы.

Я не знаю, как этой женщине удалось пробиться сквозь мою стену льда. Умная. Очаровательная. Прекрасная. Каким-то образом между сексом, безмятежным сном и нашими разговорами ей удалось вытащить из меня все. Мы знакомы лишь год, но такое чувство, будто я знаю ее всю свою жизнь.

В те счастливые часы, что мы проводили вместе, я забывал о своих обязательствах. Брат не сходил с ума. Я не проваливал к чертям свое задание на войне. Моя команда оставалась живой. Мне не нужно было держаться. Все, что существовало, – это огромная сила этой женщины, которая вдохнула жизнь в мое измученное тело. И я чувствовал себя больше человеком, нежели животным.

Дакота выскальзывает из постели. Одного взгляда на то, как призывно движутся ее бедра, пока она тянется к сумочке за лосьоном, достаточно, чтобы я снова до боли захотел ее.

Я приподнимаюсь на локтях и качаю головой.

– Тебе не обязательно это делать.

– Заткнись. – Она ныряет в постель за моей спиной, заключая меня в объятия. – Наслаждайся. Я делаю это в последний раз.

Одна лишь мысль об этом обладает силой разрушить все. Сердце колотится, и я смотрю в окно, словно могу остановить восход солнца. На рассвете она уйдет, и я не смогу ее остановить.

Медленно, методично, как делала все лето, Дакота втирает лосьон в место пулевого ранения. Я расслабляюсь в ее объятиях, желая навсегда запечатлеть ее прикосновения на своем теле. Изящные руки разминают рубцовую ткань с той же нежностью, с какой обычно замешивают тесто для хлеба.

Но даже спустя год рана все еще причиняет боль.

Когда мы встретились, у меня практически не функционировала рука. Я был сосредоточен на проблеме с Чарли, но Дакоту не волновало ни одно из моих оправданий, почему я не занимаюсь рукой. Она командовала, заставляя меня ежедневно заниматься реабилитацией. Спустя год, за исключением онемения и покалывания во время дождя, удалось вернуть девяносто процентов подвижности руки.

Но такова Дакота. Она заботится, она отдает, а я – кретин, который лишь забирает.

– Береги себя, слышишь? – Ее мягкие, успокаивающие руки гладят мои плечи. – Втирай это каждую ночь.

Я поднимаю руку и касаюсь ее лица.

– Я не жалею об этом.

Она улыбается.

– Я и не ждала, что будешь. Уж точно не ты, Красавчик.

Красавчик.

Как я уже говорил, она знает все мои тайны.

Когда Дакота заканчивает, она закручивает крышечку на тюбике с лосьоном. Ее тонкие руки обвивают мою шею, и она прижимается лицом к моей щеке. В груди все пылает. Я откидываю ее волосы с раскрасневшейся щеки. Не задумываясь, с грустью говорю:

– Проклятье, меня бесит, что ты должна уехать.

Она замирает.

Черт.

Это уже слишком. Погорячился.

Слишком погорячился.

Дакота пристально смотрит на меня.

– Дэвис… есть ли, – она закусывает нижнюю губу и сглатывает, – что-то, что ты хочешь мне сказать? – Ее голос дрожит. Лицо озаряет надежда.

Ее вопрос сбивает меня с толку. Боже.

Останься.

Я люблю тебя.

Единственные слова, которые когда-либо имели смысл.

Они вертятся на кончике языка, и все же…

Ее прекрасное лицо сияет, в глазах застыло то мечтательное выражение, которое я давно привык считать самой пленительной чертой Дакоты Макгроу. Я не стану тем ублюдком, который разрушит ее мечты. У нее наконец-то появился шанс уехать из Рессурекшена. Я только-только пустил здесь корни, а она, наоборот, собирается вырвать свои. Я не тот, кто может предложить ей замок и белого коня. Все, что у меня есть, – это разваливающееся ранчо и сломленный брат, которому я пытаюсь сохранить жизнь.

У Дакоты же впереди целое будущее.

Хорошая девочка с налаженной жизнью. Она будет путешествовать по миру, откроет пекарню, о которой мечтает, и заткнет за пояс весь Рессурекшен.

Коти Макгроу нужна свобода, и я не стану ее удерживать. Эта девушка рождена, чтобы летать. Она заслуживает всего мира.

С неимоверным усилием я трясу головой, игнорируя внутреннего эгоистичного ублюдка, который хочет удержать ее здесь.

– Нет. Ничего.

Свет тускнеет в темно-карих глазах. Губы Дакоты складываются в грустную улыбку.

Не дав ей сказать и слова, я разворачиваюсь в ее объятиях и снимаю с шеи свои военные жетоны. Убираю один из них, а цепочку с оставшимся надеваю Дакоте, откидывая волосы, когда жетон опускается между ее грудей.

– Я хочу, чтобы ты взяла это, – настаиваю я. Она нерешительно касается пальцами металла. – Помни, Коти, если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне.