Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна

Словом, медийные перспективы у этого проекта были. Но вольноотпущенницей герцогства старых вещей стать не так-то просто. Честно говоря, Женьке не очень-то этого и хотелось: находиться в доме, где повсюду висят эти счастливые фотографии, ей было бы трудно. С Володей она забывала о них, научилась их выключать, хотя на самом деле они никогда не выключались полностью. Чёрный экран, тишина, а красная кнопочка где-то внизу горит и не даёт забыть о предмете. Красный индикатор время от времени сменялся зелёным — от каких-то Володиных слов, от Женькиных мыслей, ассоциаций. Его включали вещи и запахи, интонации и сквозняки. Эти картинки, изображающие сцены из прошлого, как-то чувствовали её, знали, за что зацепиться в ней. Так мало-помалу между ними завязался почти не осознаваемый диалог. Стекло, деревянные рамки не мертвили эти картинки, не делали их артефактами прошлого. Они жили, хотели жить и как-то по-молодому требовали своего…

В общем, Женька решительно не ужилась бы с ними в этой многоречивой тишине, и даже всесильный Дианкин хвост, радостный артефакт настоящего, вряд ли бы спас ситуацию. Все эти аргументы, едва понятные самой Женьке, она, конечно, не озвучила Володе. Официальной причиной отказа от переезда была работа. А потому Диану решено было отвезти на дачу к Володиным родителям. По обыкновению, те собирались жить на даче до середины ноября. До этого времени как раз должна была вернуться со стажировки Татьяна. После её возвращения Володя «сдаст дела», вернётся домой и заберёт собаку.

И снова они втроём — Женька, Диана и Володя — заживут своей новой, так полюбившейся им всем жизнью. Будут ходить в лес, слушать сосновый орган, говорить, молчать, целоваться, лезть под ёлки и в овраги в поисках нового сюжета, вдохновляться корягами, грибами, улитками… Володя будет без устали рассказывать лесные истории и проводить экскурсии по буреломам, звериным тропам, болотцам… А Женька, как былинная скиталица, калика перехожая, будет ходить с посохом и чувствовать себя на своём месте, на том месте, где судьба счастливо фокусирует все свои лучики, — и в то же время, как настоящий странник, будет тревожиться: а что же дальше? Какое «там» за этим «здесь» и какое «потом» — за «сейчас»?

Женька и сама не заметила, как тургеневская мантра, такая понятная поначалу, стала казаться ей убедительной лишь наполовину. Всё, что разыгралось в ней, в Женьке этой, уже не умещалось в день сегодняшний. Оно как бы само летело туда, за горизонт, просило ответа, уверения, закона, по которому его, в силу некоей исключительности, вычеркнут из перечня преходящих явлений и дадут ему квоту на вечное самоосуществление. Зачем ей это было нужно? Это и сладкое, и тягостное взаимодействие с будущим в своей голове… Измерение его периметров; население его ещё не родившимися, потенциальными людьми, которым так славно подошли бы крохотные вещички из детского отдела; какая-то счастливая новогодняя ёлка в центре этого будущего, большой стол, суета, веселье; потом — что-то солнечное, морское, улыбчивое… Никто и не скажет, зачем человеку, аскетичному насельнику «сегодня», эта грёза о продлении, о всех этих вещах, названия которых начинаются с приставок без-/бес-. Безгранично, бесконечно, бессмертно… без… бес… с.

41

Дожди, всю последнюю неделю августа певшие псалмы о смирении с осенью, закончились. И как только все смирились, приняли осеннюю неизбежность, перевели свои внутренние таймеры на иное время, начался солнечный и жаркий сентябрь. Чёрный сарафан, висевший в Женькином шкафу, воспрял духом: оказывается, ещё не время погружаться в мечты о следующем сезоне! Сарафанное радио передало хороший прогноз на выходные, и Женька решила, что поедет на последние выходные к Володе именно в этом сарафане. Чтобы он не казался слишком меланхоличным и «прощальным», она решила купить к нему бирюзовый поясок, вполне легкомысленный и летний. Женька с детства любила бирюзу. Мама всегда говорила, что этот цвет очень ей подходит — её светлым глазам, волосам, всему её нежному облику. Что ж, это и впрямь было так. Женька была рождена для бирюзы. Но как редко она себе её позволяла, считая этот цвет детским, наивным, девичьим!

Готовясь к свиданию, она стояла у зеркала: чёрный сарафан без пояска всё же немного «взрослил» её. Если не улыбнуться, зеркало и вовсе примет тебя за статную даму, сделает акцент на чувственных плечах, на загорелой шее, на серёжках, на глазах, наконец. Впечатление будет двоякое: этот сарафан то ли прячет тебя, как скрипку в футляре, то ли, напротив, слишком раскрывает. Узкий поблёскивающий ремешок снимал эту антиномию в два счёта: он перетягивал внимание на себя, как бы заставляя сарафан улыбнуться и подчёркивая природную лёгкость его летней натуры. Поверх сарафана можно накинуть короткую джинсовую курточку с потёртостями на груди (Женька любила такие куртки, когда ей было пятнадцать), и наряд получался многоплановым, ни к чему не обязывающим всерьёз.

Налюбовавшись этими «планами», Женька сняла поясок и куртку и снова без улыбки посмотрела на себя в зеркало. Её улыбка была тем, во что неоднократно влюблялись, а влюбившись, старались вызвать её чаще и чаще — и влюблённая Женька, зная свою силу, сама улыбалась тысячу раз на дню. Улыбка смягчала небольшую асимметрию её лица. Без улыбки лицо казалось немного старше, было не таким чарующе миловидным. И если улыбающейся Женьке не давали её тридцати трёх лет, то такой, неулыбчивой и сосредоточенной, можно было дать все тридцать пять. Уловив это не совсем приятное «повзросленье», Женька хотела было вспугнуть его улыбкой, но удержалась и всмотрелась в своё отражение… Такое уж ли это достоинство — казаться моложе своих лет? Эта мысль, достигшая отметины «сто» на стобалльной шкале женской ереси, мелькнула в сознании и растворилась в зеркале. Старое трюмо, прочитавшее на своём веку не одну тысячу мыслей, изумилось этой крамоле и таки попробовало вызвать омолаживающую улыбку. Снова не вышло. Тогда оно переключилось на глаза: так странно и так интересно поймало солнечный свет в прихожей, что цвет Женькиных глаз вдруг заиграл в нём каким-то новым оттенком зелёного — что-то вроде цвета ещё не раскрытой почки тополя… Восхитившись этим ходом визави, Женька всё же улыбнулась — но как-то по-новому, с какой-то весенней хитрецой, с каким-то тайным зреющим замыслом… Так улыбаются то ли в Лувре, то ли в галерее Уффици, то ли в Эрмитаже… Зеркало зыркнуло на неё с ещё большим интересом. Ничья. Перед женщиной, сумевшей перехитрить его без косметики, без парикмахера, без дорогих вещей и украшений, зеркало снимает шляпу…

42

Весеннюю тему подхватил сон, и в эту же ночь, под утро, Женьке приснился весенний город. Это был не её город, а какой-то чужой. Да, он был похож на новые окраинные районы её города — хорошо благоустроенные, чистые, ровные, — но во сне Женька точно знала, что это другой город. Совсем новый, как будто недавно построенный среди незнакомых просторов. Город был ухоженный, ветреный, геометричный. Всюду стояли высотные здания с большими переливчатыми окнами. Вместе с тем здесь не было ощущения бетонного «муравейника» и тесноты, со всех сторон сжимающей тело. Здания отражали солнечный предвечерний свет и казались ласково-жёлтыми. Куда ни пойди — широкие улицы, по которым хотелось лететь с какой-то весенней надеждой в сердце, как это бывает солнечным апрельским днём, когда случилось долгожданное тепло и ты идёшь, идёшь по городу и не можешь остановиться, потому что силы не заканчиваются, а, наоборот, прибывают от этой ходьбы, у которой нет никакой цели, помимо неё самой. Однако в этом солнечно-голубом городе, продутом весенним ветром, Женька чувствовала себя противоречиво. Ей нравился этот город, нравилось идти по высокому мосту над проезжей частью, нравилось запрыгивать в троллейбусы и выпрыгивать из них там, где захочется. Но в этом городе она, кажется, никого не знала. Людей на улицах было совсем немного, и Женька не обращала на них никакого внимания — до того она была поглощена этим странным чувством новизны и весенней тревоги. Вместе с тем она как будто бы чувствовала, что вот-вот должны появиться какие-то знакомые — то ли новые, здешние, то ли старые и откуда-то спешащие к ней. Скоро она их встретит, и будут это люди такие же молодые, воодушевлённые этим городом и этой весной, как она. А где же Володя? Неужели она тут без него? Женька думала об этом, идя по мосту и глядя по сторонам не только любопытными, но и ищущими глазами. Женькины собственные шаги и ветер, продувающий мост, сказали ей, что Володи здесь нет и что он ничего не знает про этот город. Ей стало как-то одиноко от этих звуков, но не слишком, словно ей и так было понятно, что в этом городе Володи нет и он где-то очень далеко. В этот самый момент, когда звук одиночества легонько кольнул её сердце, ей встретились те самые знакомые. Двое мужчин, и с одним из них — молодая светловолосая женщина с грудным ребёнком, светловолосым зеленоглазым мальчиком, щекастым крепышом. Они стояли у перекрёстка, рядом с машиной. Женьке приветственно посигналили — и она проснулась, так не узнав, куда они все вместе, в том числе и этот малыш, поедут. Но, казалось, — туда, за город, где всё было голубым, ветреным, бесконечным…