Есения (СИ) - Джолос Анна

Громко хохочу и отправляю в гастрономическое турне симпатичную канапешку с чёрной икрой.

Говорят, перед смертью не надышишься, но поесть-то можно, да? Когда ещё представится возможность попробовать столь шикарные закуски? Скорее всего, никогда.

— А вот и мы! — в зале сперва появляется хозяин дома, а следом и все остальные. — Не скучали тут без нас? — улыбается отец Богдана.

— Вообще нет! — уверяю я. — Пудрили носики и мило щебетали о своём, о девичьем, — подмигиваю ему.

— Кхм, — Оля тянется к стакану с водой, а я перевожу взгляд на шкуролюба.

Судя по всему, более-менее пришёл в себя после полученной в ходе нашей беседы травмы.

Садится за стол с невозмутимым, надменным покерфейсом. В мою сторону намеренно даже не смотрит.

А придётся по-любому. Чуть позже.

— Нонна, можно подавать, — обращается мать Богдана к помощнице.

— Татьяна-Татьяна… Крепостное право отменили в восемьсот шестьдесят первом, — осуждающе качает головой дед Мухомор.

— Прислуга получает за свою работу деньги, — цедит та в ответ.

— Шоколадный фондан. Чизкейк «Нью-Йорк». Тирамиссу. Вишнёвый штрудель, — официант выставляет перед нами красивые и соблазнительно пахнущие десерты.

Ассортимент нашей кофейни отдыхает.

— Ох ё! — дед Корней, по ходу, обжигает губы горячим чаем и, резко дёрнувшись, неуклюже выпускает чашку из пальцев.

Ба-бах!

Она падает на мраморный пол и разлетается на мелкие осколки.

Выражение лица матери Богдана, схватившейся в это мгновение за сердце, заслуживает того, чтобы его запечатлели на память.

Эх, жаль, сфоткать не успеваю.

— Тьфу ты, руки-крюки! — ругает себя Степаныч.

— Вы не ошпарились? Я сейчас всё уберу, не волнуйтесь, — ему на помощь бросается та самая помощница Нонна, которая весь вечер выполняет прихоти хозяйки.

— Можно поаккуратнее с посудой? — недовольно-агрессивно возмущается та.

— Ма, да он же не специально, так вышло, — заступается за деда Богдан и в такие моменты я мысленно добавляю ему плюс очков.

— Мейсенский фарфор, между прочим, — чеканит его мать с придыханием, с каждой минутой всё больше теряя терпение.

— Ну а на фига ты выпендривалась? — подключается к обсуждению случившегося её муж. — Стоял за стеклом десяток лет и пусть бы стоял дальше.

— Сергей Владимирович, простите, — в зал забегает мужчина, одетый в черный деловой костюм.

— Да.

Я начинаю активнее жевать тирамису. Тут же тянусь за фонданом. Ставлю его перед собой.

Чует моё сердце, пора мне значительно ускориться.

— Там это, пожар, — докладывает охранник Сухорукову-старшему.

— Что? — переспрашивает глава семьи, нахмурившись. — Какой ещё пожар, Борь?

Ой-ой.

Накатившее волнение разрядом тока прошибает тело.

— Поджог, похоже. Руслана за огнетушителем отправил. Взглянете? Прям у вас под окнами.

Отец Богдана поднимается со стула и спешит подойти к стеклянному витражу. Туда же сразу отправляются его жена, сын и Галдин.

Оля внимательно смотрит на меня, а я невозмутимо накалываю кусочек фондана на вилку.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Разумовским, к которому запоздало, но всё же приходит осознание того, что происходит.

Он бледнеет.

Белее мела становится.

На точёных скулах ещё сильнее проступают желваки.

— Ты совсем без тормозов? — прищуриваясь, цедит сквозь плотно стиснутые клацающие от гнева зубы, и я понимаю, что до апокалипсиса остаются буквально считанные секунды.

Три.

Два.

Один.

— Блин, какая досада! Так и не успела как следует распробовать фондан…

Резко бросив вилку, вскакиваю с места одновременно с ним.

— Я ПРИДУШУ ТЕБЯ! ТЫ ОХРЕНЕЛА? ОНА СТОИТ ЦЕЛОЕ СОСТОЯНИЕ! — орёт Разумовский, перепрыгивая через стул Галдина.

— Поправочка: стоила! — удираю от него со всех ног. — Спокойствие! Не волнуйся. ТАМ тебе зачтётся. Мы сделали благое дело! Отпустили души бедных животных на свободу. Ааа! — мои вопли разносятся по залу, пока за нашей беготнёй наблюдают все присутствующие. — Отстань! ОЛЯ, ХЭЛП! — кричу Мироновой, направляющейся в сторону панорамного окна.

— СТОЙ СКАЗАЛ, ЗАРАЗА!

— Да ни за что!

— КОНЕЦ ТЕБЕ, ГНОМ, ОТВЕЧАЮ!

— Я слишком молода для того, чтобы умирать!

— ЧОКНУТАЯ ДУРА! — ему почти удаётся поймать меня, но я каким-то чудом ловко ускользаю.

— АААА!

Третий круг наматываю вокруг стола как хомяк-джингарик и, почувствовав, что уже начинает кружиться голова, решаюсь сменить траекторию.

— Я УБЬЮ ТЕБЯ, ИДИОТКА! — последнее, что слышу, выбегая в холл.

Он догоняет меня, конечно.

Загнав в угол, со словами «Зараза чокнутая!» бросается в мою сторону и уже в следующую секунду его ледяные пальцы смыкаются на моей шее.

Ощутимо так смыкаются, перекрывая доступ кислорода в лёгкие.

— Я тебя прошу, отпусти её, — Богдану каким-то чудом удаётся влезть между нами и разжать его клешни. — Позже решим, что делать, сейчас тебе нужно немного успокоиться, бро, — он отодвигает кашляющую меня себе за спину и кладёт ладонь Разумовскому на плечо. — Окей?

— Успокоиться, мать вашу? — орёт тот, скидывая с себя его руку. — Нет, с меня хватит! Я звоню ментам. Пусть забирают эту умалишённую в отдел! Таких, как она, надо держать в обезьяннике, подальше от нормального общества! Может хоть там мозги на место встанут, — доносится до меня его разгневанный голос, пока я, согнувшись пополам, пытаюсь продышаться.

— Ей нельзя сейчас в ментовку, — это уже Лёха говорит, — к предкам вернут.

— Да мне как-то похрен! Ты в курсе, сколько стоила эта чёртова шуба?

Безнадёжный. Только денежные купюры в голове!

— Да сколько бы не стоила! — прийдя в себя после покушения, снова вступаю в полемику. — Как ты не поймёшь: грех носить на себе шкуры мёртвых животных!

— Молчи, Сень, — шикает Оля, благоразумно пытаясь меня угомонить, но куда там!

Я встречаюсь взглядом с взбешённым моей выходкой Разумовским и, не сдержавшись, заряжаю, подмигивая:

— Не переживай. Мы совершили благой поступок. Пять очков к карме.

Его глаза наливаются кровью от злости.

— Зараза! — он опять порывается до меня дотянуться, но Лёха, среагировавший максимально быстро, успевает ловко схватить его за плечи.

— Эмиль, пожалуйста, — подруга тоже бросается защищать меня. — Я знаю, это была очень-очень дорогая вещь. Обещаю, мы что-нибудь придумаем и обязательно с тобой рассчитаемся.

— Рассчитаетесь? — блондин громко смеётся, запрокидывая голову назад. — У вас отродясь такого бабла не было! — улыбка испаряется также быстро, как появилась. Её сменяет оскал. — Падлюка! — дёргаясь вперёд, шипит магазинный манекен агрессивно, и я инстинктивно отступаю назад.

— Братан, остынь, — Богдан не оставляет попыток успокоить друга.

— Эта ненормальная совсем берега попутала и безнаказанной не останется!

— Хорошо, только давай без рукоприкладства, ей и дома этого сполна хватило.

Разумовский прищуривается.

— Я не догоняю, Сухоруков, вы МОИ друзья или чьи?

Очевидно, что ему не нравится то, что происходит.

Как так его товарищи не дают меня в обиду! Беспредел!

— Нельзя её трогать. Девчонка, — бросает свой аргумент Лёха.

— Это не девчонка. Это хренов дьявол в юбке!

Из меня непроизвольно вырывается нервный смешок.

— Пожалуйста, ребят. Можно мы сейчас уедем? — умоляет Оля со слезами на глазах.

— Идите на улицу, сейчас подъедет машина, — кивает Сухоруков, доставая из заднего кармана брюк телефон. — Эмиль, дружище, давай отойдём, поговорим.

— С ментами я сейчас разговаривать буду!

Стукач.

— Погоди, не заводись. Мирно как-нибудь решим.

— Мирно не получится!

— Послушай, в любом случае, надо бы остыть.

Богдан уводит его к лестнице, а Миронова тем временем тащит меня в сторону спасительной двери.

— Только попробуй свалить из города, Гном! Из-под земли достану! — кидает финальную угрозу шкуролюб.