— Всё хорошо.
— Даша.
Я протягиваю запястье. На коже проступают красные пятна. Степан проводит пальцем рядом с ними, не касаясь.
— Это он сделал?
— Не впервые.
Его лицо каменеет.
— Раньше тоже так хватал?
— Да. Но никогда не бил.
— Это должно его оправдать?
— Я не оправдываю.
Степан долго молчит, затем снимает пальто и набрасывает мне на плечи.
Из палаты выходит отец. Я рассказываю, что Игорь приезжал, но умалчиваю об угрозах. Папе хватает одного взгляда на моё запястье, чтобы всё понять.
— Я останусь с матерью, — говорит он. — А ты езжай домой. Привези ей халат, тапочки и очки.
— Я быстро.
— Не торопись. Она уснула.
Степан молча забирает у меня сумку.
В машине тепло, но меня всё равно знобит. За городом начинаются поля. Небо опускается низко, тяжёлые тучи цепляются за верхушки голых деревьев.
Степан ведёт молча.
Я смотрю на его профиль и понимаю, что тишина не спокойная. Она натянута между нами, как проволока.
— Спроси, — не выдерживаю я.
— Что?
— Что хочешь.
— Ты всё расскажешь.
Не вопрос.
— Опять решаете за меня?
— Нет. Но врать больше не дам.
Я поворачиваюсь к нему.
— Я вам не врала.
— Ты говорила, что справляешься. А он преследует тебя, вламывается на работу, угрожает родителям и хватает посреди больницы.
— Что вы хотите услышать?
Степан резко сворачивает на обочину и тормозит. За лобовым стеклом тянется пустое поле.
— Правду.
— Какую именно?
— Всю.
Я сжимаю край его пальто.
— Вы не имеете права меня допрашивать.
— Не имею, — соглашается он. — Но если этот человек опасен, я должен знать.
— Почему?
Степан поворачивается ко мне.
— Потому что ты мне не чужая.
В груди становится тесно. Я отвожу взгляд и начинаю говорить.
Рассказываю про годовщину, торт и туфли Кристины в прихожей. Про смятую постель. Про десять месяцев лжи и ребёнка, которого любовница ждёт от моего мужа.
Потом слова льются сами.
Про угрозы, жалобы, разгромленную комнату. Про квартиру, оформленную на свекровь. Про его обещание уничтожить мою репутацию и лишить работы.
Степан слушает, не перебивая. Только пальцы на руле постепенно сжимаются.
Где-то далеко гремит гром. Первый раскат прокатывается над полями, хотя дождя ещё нет.
— Он сказал, что расскажет всем о лечении, — продолжаю я. — О том, почему у нас нет детей.
— И почему?
Я закрываю глаза.
Вот оно. То, о чём труднее всего говорить. Не измена, не угрозы и даже не унижение. Эта боль глубже. Она живёт во мне много лет.
— Я не могу иметь детей.
— Врачи сказали?
— Бесплодие неясного генеза. Всё будто бы в норме, но ничего не получается. Годы анализов, таблеток, процедур. Игорь устал. Наверное, любой мужчина устал бы.
— Не любой.
— Кристина забеременела почти сразу.
— И что?
Я смотрю на него сквозь слёзы.
— Как это «что»? Она может дать ему ребёнка. А я нет.
Степан хмурится, словно не понимает, почему это должно что-то значить.
— Я порченая, Стёпа. Мне нечего дать мужчине.
Он застывает. Следующий раскат звучит ближе. По стеклу ударяются первые капли, но Степан не смотрит на дорогу.
— Никогда больше так не говори.
— Это правда.
— Нет.
— Вы не понимаете. Сейчас вам кажется, что я вам нужна. А потом захочется сына или дочку. Захочется нормальной семьи.
— Не решай за меня.
— Я просто не хочу снова стать для кого-то разочарованием.
Степан снимает руки с руля. Медленно, будто боится напугать, касается моего лица и большим пальцем стирает слезу.
— Посмотри на меня.
Я поднимаю глаза. В его взгляде упрямая, суровая нежность.
— Мне не нужны твои дети. Мне нужна ты.
Он наклоняется ко мне, но останавливается в нескольких сантиметрах, оставляя возможность отстраниться.
Я не отстраняюсь.
И Степан целует меня.
Не осторожно и не случайно.
По-настоящему.
Глава 17. Робкое счастье
После поцелуя мир не меняется.
Над полями по-прежнему гремит гром, дождь стучит по крыше грузовика, а дворники размазывают воду по стеклу. Только я сама становлюсь другой.
Степан не торопит. Отстраняется первым, проводит большим пальцем по моей щеке и спрашивает:
— Не испугалась?
— Испугалась.
Он хмурится.
— Меня?
Я качаю головой.
— Того, что мне хорошо.
Степан долго смотрит на меня, потом заводит двигатель.
— К хорошему тоже привыкнуть можно.
Оказывается, можно.
Маму выписывают через неделю. Врачи требуют покоя, но удержать её в кровати невозможно. Уже на второй день она пытается печь пироги, на третий собирается стирать занавески. Я беру все хлопоты на себя: готовлю, убираю, хожу за продуктами и слежу, чтобы лекарства она принимала вовремя. Но мама всё равно рвётся что-нибудь делать, будто не умеет просто лежать и позволять заботиться о себе. Стоит мне отвернуться, как она уже протирает пыль или перебирает бельё в шкафу.
Степан привозит машину берёзовых дров.
— Зачем столько? — спрашиваю я, глядя на аккуратные поленья.
— Зима будет холодная.
— У нас есть дрова.
— Мало.
Он сам разгружает машину, складывает поленницу под навесом, а потом замечает, что забор возле сарая покосился.
На следующее утро приезжает с досками.
— Мы вас не звали, — напоминаю я.
— Знаю.
— И помощи не просили.
— Тоже знаю.
— Тогда почему вы опять здесь?
Степан выпрямляется и смотрит на меня поверх забора.
— Тебя увидеть хотел.
Возразить нечего.
Отец прячет улыбку, а мама начинает греметь посудой на кухне, делая вид, что не подслушивает.
К вечеру забор стоит ровно. Степан отказывается от денег, но остаётся ужинать. Сидит за нашим столом, ест мамины щи и отвечает на отцовские вопросы о технике. Говорит мало, зато слушает внимательно.
Иногда его колено касается моего под столом. Каждый раз сердце сбивается.
Степан ухаживает не цветами и красивыми словами. Он меняет замок на калитке, чинит крыльцо, привозит мешок муки, потому что «у Нины Петровны заканчивается». Если задерживается по делам в райцентре, звонит и предупреждает.
А ещё забирает меня из школы.
В первый раз его грузовик останавливается возле ворот неожиданно. Дети сразу прилипают к окнам.
— Дарья Андреевна, за вами дядя Стёпа приехал! — кричит Маша.
— Вижу.
— А он теперь каждый день будет приезжать?
Степан приезжает и на следующий день. Потом ещё раз.
Вскоре я перестаю спрашивать зачем. Просто выхожу после работы и сажусь в тёплую кабину. Иногда мы сразу едем домой. Иногда сворачиваем к реке и несколько минут сидим на высоком берегу, наблюдая, как над водой поднимается туман.
Он не требует назвать наши отношения. Не торопит с обещаниями. Может взять меня за руку, поцеловать на прощание и спокойно отпустить.
Именно это пугает сильнее всего.
Рядом с Игорем каждое доброе действие требовало ответной платы. Подарок означал, что я должна простить. Забота давала ему право решать за меня. Даже любовь становилась долгом.
Со Степаном иначе. Если я говорю «нет», он останавливается.
Если прошу дать мне время, он даёт.
Деревня наблюдает за нами с нескрываемым одобрением.
Тётя Света возле магазина сообщает, что Степан наконец «взялся за ум». Лида уверяет, что половина незамужних женщин Воскресенки меня ненавидит. Даже Анна Семёновна начинает отпускать меня с работы на десять минут раньше, если видит грузовик у ворот.
— Идите уже, Дарья Андреевна, — говорит она. — А то Тихонов всё крыльцо взглядом прожжёт.
— Он просто ждёт.
— Пять лет никого не ждал. А вас ждёт.
Я краснею, как девчонка. Только развод не даёт забыть о прошлом.
Первое заседание назначают на начало ноября. Я еду в город вместе с Павлом Сергеевичем. Игорь не приходит. Его представитель сообщает, что ответчик якобы не получил извещение.
