Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

Я пересёкся взглядом с зубастенькой принцессой – Ну что, Париж, девочки? – улыбаюсь я. – Впервые?

– Она уже бывала тут, – говорит Пиздёнка в Очках. Коренастая Пташка ощетинивается, с некой напускной уверенностью.

– Молодцом, – говорю я, похлопывая себя ладонью по внешней стороне бедра, – поднимались на Монмартр?

– Там потрясающе, – говорит Коренастая, заглотив наживку, – а я ей говорила, что туда обязательно надо сходить! – глаза засверкали на её милом личике. Возможно, я недооценил ее. Она бы сгодилась для политического перепихона. Cиськи гигантские.

– Она только об этом и твердила, ещё про тротуарные кафе и художников, – говорит Очкастая Пиздёнка. Я представил, как эти выдающиеся вперёд зубы обхаживают мою залупу, и почувствовал сигналы из нижней области тела.Звенящую секс-морзянку, расходящуюся по сухожилиям моего члена.

Минует часть формального знакомства. Затем Лидия – очкастая пиздёнка, и Эшли – коренастая пташка, принимаются обсуждать свой отпуск, и достают бутылку красного вина и три пластиковых стаканчика. Затем нарезают сыр аккуратными ломтиками и кладут на листы пергамента. Я высматриваю кошелёк в большой сумке, стоящей возле них, но замечаю лишь корешок книги «Критика чистого разума» Канта.

– Благодарю вас за гостеприимство, всё так цивильно, – провозглашаю я, скатываясь в шаблонную буржуазную банальщину. – Вино, сыр и приятная компания, – и поднимаю тост в их честь. В подобный момент какой-нибудь дилетант, вроде Коварного Рыжего Ублюдка, добавил бы что-то вроде: «таких прекрасных дам», и напрочь всё похерил бы. Но ключевое качество Уильямсона – самообладание, а главный секрет – своевременность. Толстушка Эшли улыбается, выглядит как маленькая застенчивая девчонка. А вот Лидия куда более осмотрительна, её не так-то просто раскусить. Я бы сейчас с удовольствием переспал с любой из них, поставив перед собой джентельменский спортивный норматив: затрахать обеих до блаженного изнеможения. Никогда нельзя расслабляться, заполучив дырку. Это убивает всё.

– Ну и откуда вы, девочки, будете?

– Из Мейдстона, – говорит Лидия. – Она учится в Кентском университете, в Кентербери, а я – в Ланкастерском.

– Ах… а я закончил философский факультет в Глазго, – сообщаю я им. Это, разумеется, наглая ложь, состряпанная в отместку Канту.

– Правда? Она как раз тоже на филфаке! – Эшли восторженно указывает на Лидию.

Птица меньшего полёта сбилась бы с толку. А я? Да ни за что. Сначала колеблюсь, стоит ли вкинуть фразу, которую как-то обронила Рыжая Крыса: «Я скорее левый гегельянец, чем ортодоксальный марксист». Это потребовало бы разъяснений, которые я скорее всего не вывезу, так что останавливаюсь на: – А я сразу ощутил в вас интеллектуальную глубину: быть может, дело в сыре и вине!

Моя реплика откликается довольно милым смешком и ироничной ремаркой от Лидии насчёт нашего «высокопрофессионального курса обучения». Это прям из той псевдоинтеллектуальной хуйни, которую Рентон обычно выдавал. Как правило, с таким понтом всякие уёбки строят из себя умудрённых жизнью старцев, заседающих в закрытом клубе викторианского Лондона. Я могу постоять за себя в интеллектуальном плане, но четверки в Литском аттестате по английскому, рисованию, математике и черчению нужно чем-то подкреплять. Так что я читаю запоем, в основном романтизм. Будь у меня машина времени, я бы как следует отъебал Мэри Шелли. В ходе разговора я выяснил, что девочки сняли квартиру в седьмом округе, на неделю.

Мы сходим на берег, проходим таможню и садимся на поезд до города. Эшли, несмотря на мои наигранные протесты, покупает ещё одну бутылку красного, и мы приговариваем её ещё до того, как поезд прибывает к Северному вокзалу. Беседа набирает обороты, но становится совершенно ясно, что ни одна из них не слаба на передок: придётся проявить чуткость в обольщении. Так даже лучше, ведь в этом-то и заключается настоящий кайф. Недели будет более чем достаточно, чтобы сыграть в долгую, так что лучше сохранять лёгкий и игривый тон. Я позволяю Эшли подтолкнуть меня к записи их парижского адреса в свой блокнот. А потом я вспоминаю об Аманде, и весь мой боевой настрой улетучивается. Мне не стоило подкатывать к этими девчонкам. Я должен быть с ней.

Нет, борись с системой.

Я прокашливаюсь, пока мы сходим с поезда. Далее идём по платформе, проходим через турникет и оказываемся в шумном, многолюдном здании вокзала. – Я вынужден настаивать на том, чтобы отплатить вам за гостеприимство, – я целомудренно целую Эшли в щёку, но тут же посылаю неоднозначный сигнал, положив ладонь на её пышное полужопие. Затем чмокаю Лидию в губы, они плотно прижаты к большим зубам, чтобы не позволить языку Уильямсона совершить несанкционированное проникновение. Ограничиваюсь тёплым рукопожатием. – Ещё увидимся.

И как же вовремя они ушли! Фабьенна возникает из ниоткуда и бежит по перрону мне навстречу. Выглядит сногсшибательно: чёрное каре с чёлкой, худое хрупкое лицо, алая помада. На ней длинное пальто и чёрные сапоги выше колена. – Сааааймоооон… – кричит она, обнимая меня. Стояк мгновенный, я бесстыдно прижимаюсь им к её плоскому животу, и крепко целую, пока не начинаю ощущать, как у неё закатываются глаза.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, она интересуется как прошла поездка. Рассказывает, что съехала от своего брата Марселя и теперь живёт отдельно, что звучит весьма многообещающе. Мы с Фабьенной познакомились на Эдинбургском фестивале. А потом я навещал её в Париже на флэте её брата. Она как-то говорила, что у её родителей есть дом на Корсике, но мы так туда и не съездили: всю неделю трахались в её студенческом общежитии рядом с Восточным вокзалом. А прошлой осенью она приезжала ко мне, в Лондон. Первоклассная ебля: мы как запрыгнули в постель, так и проеблись всё время, не вылезая. На тот момент мне это было нужно: Рентон как раз съебал с нашими деньгами, а я отказался присоединиться к отчаянному северному трио -Бегби, Спаду и Второму Призёру-и поклялся себе никогда больше не возвращаться в Лит. Но в очередной раз задумываюсь, что же я здесь делаю. Пока дело не дошло до ебли, меня сразу охватила лень, я почти сразу почувствовал, что Фабьенна немного навязчива и утомительна; напряженная, но в то же время какая-то тривиальная и раздражающая. Само её нутро делало всё, чтобы захлопнуть похотливые двери, которые открыл ее французский акцент.

Даже вонь солярки на вокзале не может заглушить лёгкий шлейф цветения и насыщенный коктейль из запахов ясеня, боярышника и каштана. Меня так и тянет поддаться этому трепету и выскочить на улицу, чтобы вдохнуть Город Света полной грудью. Но первым делом я хочу разобраться с этой пиздой. Мы садимся на пригородный поезд и отправляемся на юг, Фаби что-то возбуждённо тараторит, а я чувствую, что все больше отдаляюсь от Аманды. Это ощущается даже физически: жёсткое, гнетущее состояние разобщённости в кишках, словно меня разлучают с лучшей частью себя. Моё беспокойство нарастает, когда мы выходим на станции, которую иначе как Уэстер Хейлз ⁴⁰ не описать, только без джамбо ебучих. Ну правда, некоторые местные экземпляры настолько явно лишены первичных человеческих качеств, что я почти ожидаю увидеть этот мерзкий бордовый шарф, покрывающий их плечи. Пока мы идём под монструозной эстакадой, над нами ревёт поток машин. По другую сторону дела обстоят ещё хуже. Стайки одичалых подростков гордо хмурятся, их взгляды прикованы к моей сумке. – Тут ночью опасно, – говорит Фабьенна, но её, похоже, это не слишком беспокоит. Я вспотел, как работник криклеву́дской биржи труда, который проходя мимо индийской закусочной вспомнил, что ему когда-то пришлось по душе карри, которым с ним любезно поделился Дэннис Нильсен ⁴¹. Во мне зародилось тягучее, сокрушительное разочарование: я-то мнил Фаби богатой сучкой, с родителями, у которых, якобы, второй дом на Корсике. Ан нет! Эта бикса – обычная дворовая лягушатница! Ёбаные французишки: эта аура гламурной софистики ⁴² преобладает даже в блядях из социального жилья! Мы добираемся до района, жесть как похожего на Бананы, только лишенного той самой характерной архитектурной изюминки. Изгибов, что делают дома на Кейблс-Уинд такими впечатляющими и всемирно известными.