Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

Вила на Корсике, ебать меня в сраку!

Пока мы поднимаемся по исписанному граффити лестничному пролёту, она засовывает руку в задний карман моих джинс и сжимает ладонью мою ягодицу. Она, блядь, завладела моей задницей, и это так приятно. – Мой так гхада тебя видеть… Не могу ждать, чтоб… тгхахнуться…

Меня сотрясают позывы. – Oui. C’est acceptable pour moi ⁴³.

Мы сосёмся, пока она старается вставить ключ в замочную скважину. Когда дверь распахивается, мои ноздри атакует едкая волна запахов: застоявшееся жареное хрючево, грязное бельё и окурки – эффект как от попперса. Этот едкий чесночный шлейф не в силах заглушить привычную вонь безалаберного быта, знакомую мне по некоторым литским жилищам семидесятых, типа как у Мёрфи, Хантеров и Коннеллов. Прерывая поцелуй, чтобы набрать ртом воздух, я осматриваю эту ебучую помойку. Повсюду разбросана одежда и залежалые обёртки от еды. Что-то тут стряслось, жопой чую. – Тебя ограбили?

– Да… – отвечает она, не поняв, что это вопрос, – ты можешь тгхахнуть меня в садницу… но только когда я кончу пиздой. – и тянет меня в спальню. Саму кровать удаётся разглядеть, только когда Фаби начинает наспех сгребать охапки одежды, наваленные на ней, отшвыривая их прочь, попутно сбрасывая свои сапоги. Подобная неряшливость вызывает во мне отвращение. Я осознаю, что после того, как мы поебёмся, лежать с ней в этой затхлой дыре будет просто невыносимо.

Но только после того, как поебёмся. – А мне нравится, как ты тут всё обустроила, – я прыгаю в кровать, срывая с себя одежду.

Секс хорош, но если сравнивать с тем, как мы еблись с Амандой: тут явно не хватает глубины душевной связи. Нарастает тревога, я замедляюсь, усиливаю словесную игру и пристально всматриваюсь в глаза Фабьенны, пытаясь найти то самое недостающее звено, протолкнуть нашу связь в зону любви. Но оно ускользает, и иногда нужно помнить, что вы получаете одинаковое количество очков, независимо от того, разъёбываете ли вы «Хартс» со счётом 7:0 на «Тайнкасле» в Новый год или выцарапываете грязную победу 1:0 над «Мазервеллом» в промозглый ледяной ноябрьский вечер среды на залитом дождём «Истер Роуд». От этого ей наглухо срывает башню: накрашенные ногти впиваются мне в спину, стенки её влагалища сжимаются, словно челюсти, отчаянно пытаясь перемолоть мой интромитентный орган. Фаби кончает под бессвязный поток французской речи, что неизменно щекочет мои чувствительные струнки, и я под отвязку заправляю её норку.

В качестве послематчевого гостеприимства – посткоитальный сон. Несмотря на враждебное окружение, я погружаюсь в глубокий, насыщенный сон почти на целый час: солидный Джо Макбрайд частенько выручает в таких ситуациях. Проморгавшись, прихожу в сознание с кислым привкусом во рту (напоминание об английских студентках с вином) и обнаруживаю, что кровать пуста. Мне приходится приподнять голову, чтобы удостовериться, что я не на Оффорд-роуд или Суэйнс-лейн и Аманды нет рядом. Когда до меня доходит, что я ебался не с ней, а с Фабьенной, меня накрывает такая волна эмоций, что я не уверен, смогу ли выйти из спальни и оказаться лицом к лицу с этой лягушатницей. На моё счастье, когда я встаю, натягиваю одежду и осматриваюсь, то обнаруживаю, что она покинула квартиру. За кухонным столом сидит какой-то панкуха с отвратительным ирокезом (как и у всех них) и пьёт молоко прямо из пакета, аж верхняя губа побелела. Господи Иисусе, да это же гэльская версия Коварного Рыжего Ублюдка, чьё имя нельзя называть. Он что-то тараторит по-французски, потом медленно говорит по-английски: – Фабьенна ушла. За продуктами.

– А… что ж, пожалуйста, передайте ей, что мне пришлось ненадолго отлучиться. Я перезвоню ей позже.

– Я не понимать…

– С огромным удовольствием остался бы побеседовать и обсудить межкультурные вопросы, но, увы, должен с вами любезно проститься, адью – поясняю я, поспешно ретируясь, чтобы не попытаться расшифровать и интерпретировать его угрюмый амфибийный ответ.

Нервно пробираясь через гетто к станции RER, я чувствую, как в кармане вибрирует мобильник. Я думал это Лоуренс, но номер незнакомый, французский, судя по всему, телефонная компания. Похуй: игнорирую и двигаю дальше. К счастью, поезд приходит без опоздания, без мозгоёбки, и с почтительной скоростью несёт меня к центру Парижа. Там я пересаживаюсь на метро и выдвигаюсь на адрес, который дала Мейдстонская Дева. Они остановились в классическом красивом парижском многоквартирном доме с массивной деревянной арочной дверью. После звонка в домофон задвижка отпирается, но чтобы её открыть приходится изрядно поднапрячься. За ней мощеный внутренний двор, украшенный вьющейся навстречу скупому солнечному свету растительностью. Рыжий, практически неохватный кот растянулся в одном из узких солнечных лучей. Когда я прохожу, он пристально сопровождает меня взглядом, подёргивая хвостом. Я добираюсь до лестничной клетки, по которой проходит старый как мир лифт с проволочной сеткой. Презирая подобную лень, я поднимаюсь по мраморным ступеням до второго этажа и стучу в дверь.

Я отшатываюсь, когда Эшли открывает дверь. Она в ужасающем состоянии, на лице буйствует чёрная тушь, ниспадая каскадом из безумных глаз. – Ой, Саймон… – взвизгивает она.

Это не к добру, – Что случилось?

– Я только что… вернулась из госпиталя… Лидия… – она заходится в плаче. Я шагаю вперёд и заключаю её в объятия, с удовлетворением подгоняя их под пышные формы её тела. – … её сбила машина… этот парень просто маньяк… он из ниоткуда взялся… за ним гналась полиция… она в больнице…

– Боже мой! – я делаю глубокий вдох, отступаю на шаг и легонько беру её за плечи.

Спокойней, толстушка. – Давай-ка присядем. Расскажи всё по порядку. – я провожу эту рыдающую массу в квартиру, обставленную по-минимуму, но довольно упорядоченную и чистую, если сравнивать с хаосом в халупе Фаби.

– У неё… у неё… сломана нога, два ребра и сотрясение…

– Ебучий случай… – мы опадаем на диван в цветочек, я крепко сжимаю руку Эшли, – ты связалась с её семьёй? Сообщила в британское посольство?

– Нет… Я ведь только что вернулась из больницы.

Пиздец просто, ужас какой-то: девчонка приехала отдохнуть, буквально только с парома сошла! Я начинаю обдумывать ситуацию вслух: – Слушай, её родители сойдут с ума от волнения, если мы позвоним им сейчас, всё расскажем, а они с ней даже поговорить не смогут. Нам нужно с утра пораньше вернуться в больничку и позвонить им оттуда, чтобы они, если повезёт, смогли поговорить с ней в нашем присутствии. Так им будет поспокойнее. У меня телефон есть… – я тычу ей в лицо мобильником.

– Да, да… – соглашается Толстушка Эшли-Толстэшли. – Слава богу, что ты зашёл, я уже и не знала, что делать!

– Ну так что, по-твоему, план ничего? – спрашиваю я, ожидая отклик на опустошённой моське, – когда мы зайдём к ней с утра пораньше, она уже успеет как следует отоспаться. Ей там, скорее всего, дадут успокоительное и обезболивающее. Это поможет ей прийти в себя. Шок и сотрясение, я надеюсь, немного отступят. Она сейчас в самых лучших руках, – и я сжимаю маленькие, леденющие ручки Толстэшли в своих. – Да?

– Да… я вообще сейчас ничего не соображаю… спасибо тебе огромное, Саймон…

– Я сейчас больше о тебе беспокоюсь. Ты, должно быть, тоже в шоке. Ты же видела это всё своими глазами. Этот псих на колёсах и тебя чуть не сшиб!

– Да… это было как дурной сон, – её губы искривились в мучительной, дрожащей гримасе, – я ничего не видела, только услышала рёв мотора… потом крик, она уже на земле, а они умчались прочь!

– Тебе нужно пропустить стаканчик, да чего-нибудь покрепче. Здесь есть что-нибудь?

– Нет – говорит Толстэ…-нет, будь мужиком, блять-Эшли, её глаза остекленели.

– Ну ладно, давай сбегаем в ближайшее кафе. Доктор Уильямсон прописывает большую порцию бренди, чтобы избавиться от шока.

– Хорошо, я не смогу сидеть здесь в одиночестве… и я тут никого не знаю… я так рада, что ты зашёл, – и она смотрит на меня с мольбой, как бомжиха, – Дай мне пару минут, лицо умою.