Твое любимое чудовище (СИ) - Сорока Кира

Она заглядывает мне в глаза с такой надеждой, будто её слова сейчас перестроят весь мой организм.

Усмехаюсь.

— Я тот, кто я есть.

Развернувшись, ухожу наверх.

В комнате обшариваю тумбочки, нахожу ключи от её комнаты.

У меня есть ключи от всех дверей в этом доме.

К диссоциальному расстройству личности и посттравматическому стрессовому расстройству в моей карте добавили ещё и параноидальную акцентуацию.

Мне похуй.

Пусть запишут там все диагнозы, которые есть в природе.

Отцу это понравится. Очень легко держать зверёныша вроде меня у всех на виду, но с ярлыком больного, которого никто не будет слушать.

А раз я болен, значит, у меня развязаны руки.

Ульяна не спускается к ужину.

Отца нет, вроде бы уехал в Питер. Марк свалил вместе с ним, отправив СМС мне на прощанье:

«Держи себя в руках, младший брат».

Я не отвечаю ему, хотя очень хочется послать его нахер.

В столовой накрыт стол, но я не желаю делить его с Нинель. Ухожу на кухню.

Мы с женой отца давно привыкли не замечать друг друга. У неё это получается даже лучше, чем у меня.

На самом деле Нинель просто шлюха, выполняющая любую прихоть моего отца. Любую!

Жарю себе стейк, перекладываю в тарелку, обильно заливаю соусом. Остервенело режу мясо ножом.

Сегодня я ем как не в себя, пытаясь приглушить немного голод другого рода. Но он не глушится ни черта.

По венам курсирует лава вперемешку с адреналином. Предвкушение заполняет меня до краёв. Начинает покалывать пальцы, гореть губы.

Мне душно. Дёргаю ворот футболки, сглатываю. Во рту пустыня, которую я заливаю водой.

Доев, не иду к себе, прохожу до комнаты Ульяны и прислушиваюсь. И слышу её тоненький голосок.

— Мам, ну пожалуйста… Я знаю, что у нас нет таких денег. Но можно же кредит взять. Можно же как-то выкрутиться. Или давай я подготовлюсь и поступлю в следующем году, а? Не в Москву, мам! — рыдая, повышает голос. — Да куда угодно, мам. Просто не здесь. Пожалуйста.

После слезливой речи наступает тишина. Минуты тянутся.

Она либо слушает мать, либо уже закончила говорить.

Уехать хочешь? Это отличная новость.

Вот только я не отпущу тебя просто так.

Поднимаюсь к себе.

Жду до темноты.

Лежу на кровати, уставившись в потолок, и кручу в пальцах ключ от её комнаты. Маленький, латунный, уже тёплый от моих рук. Трогаю его каждые несколько минут, как чётки. Дурная привычка, но у меня все привычки дурные, если верить моей медицинской карте.

В час ночи поднимаюсь. Не включаю свет, мне не нужен свет в этом доме, я знаю его вслепую. Каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу, каждый поворот. Этот дом мой, даже если по документам он принадлежит отцу.

Тут жила и умерла моя мать.

Спускаюсь на второй этаж. Коридор тонет в темноте, из-под её двери ни полоски света. Спит? Уже?

Подхожу к двери. Вставляю ключ в замок, поворачиваю медленно, придерживая ручку, чтобы не было щелчка. Толкаю дверь.

В комнате тихо. Я различаю её силуэт на кровати. Лежит на боку, лицом к стене, волосы разметались по подушке тёмным пятном. Одеяло сбилось, одна нога торчит наружу, голая, от щиколотки до середины бедра. Ульяна дышит глубоко, ровно, так дышат только во сне, когда тело наконец расслабляется, потому что мозг устал бояться.

Закрываю дверь за собой. Тихо поворачиваю замок изнутри.

Стою над ней и не двигаюсь. Минуту, может две. Разглядываю её так, как никогда не смог бы при свете дня.

Ульяна переворачивается на спину, её ресницы трепещут, губы немного размыкаются.

Она… красивая.

Такая безмятежная сейчас. Уязвимая.

Губы саднят от желания коснуться её рта.

Сажусь на пол рядом с кроватью, спиной к стене. Вытягиваю ноги, откидываю голову. Сижу и слушаю, как она спит, оттягивая момент, который так ярко предвкушаю.

Ненормально. Я знаю, что это всё ненормально. Нора Александровна записала бы это в графу «навязчивое поведение, склонность к фиксации на объекте». Марк вызвал бы скорую. Отец бы ядовито усмехнулся и сказал, что ничего другого от меня и не ожидал.

Но мне плевать. Мне на всё плевать, кроме звука её дыхания в темноте.

Она шевелится во сне. Переворачивается на другой бок, и её рука свешивается с края кровати. Тонкие пальцы, чуть согнутые, покачиваются в воздухе в нескольких сантиметрах от моего плеча.

Поднимаю руку и ловлю её пальцы своими. Осторожно, едва касаясь. Она не просыпается. Только вздыхает тихо, по-детски, и её пальцы сжимаются вокруг моих. Рефлекс. Просто рефлекс спящего тела, которое ищет тепло.

Но я держу её руку и не отпускаю.

Глава 20

Я больная

Уля

Мне снится лицо. Красивое, с яркими голубыми глазами и белыми волосами. Под глазом татуировка — маленький крестик. Губы на этом лице мягко улыбаются.

Филипп. Только не такой, каким я его знаю. Не замкнутый, не агрессивный, не сломанный, не сумасшедший.

Другой.

И мне нравится эта его версия.

И мне нравится этот сон. Я почему-то знаю, что Филипп мне просто снится.

Он что-то говорит, но слов не разобрать. Но кажется, это что-то приятное.

Мне легко, мне даже как-то воздушно рядом с ним.

Филипп трётся носом о мою скулу, потом его губы касаются уголка моих губ.

Я хочу отвернуться, потому что мы так не договаривались. Но он вдруг становится напористым, его рот впивается в мой, а руки сжимают запястья до боли.

— Моя, — выдыхает Филипп. — Ты теперь моя, и я тебя не отпущу.

Я вздрагиваю всем телом и распахиваю глаза.

И первое, что чувствую, — это чужую руку на своей.

Из горла рвётся вопль, но он тут же глохнет под чужой ладонью.

В одночасье меня придавливают к кровати. Я бьюсь под весом чужого тела, в панике не понимая, что происходит. Не понимая, проснулась я или ещё нет.

— Чч, расслабься, — этот шёпот не просто пробирается под кожу, а просачивается до самых внутренностей, скручивая их узлом. — Я уже тут. И никуда не уйду. Ты же вторглась в моё личное, значит, и мне можно.

Я перестаю биться и отважно встречаюсь взглядом с яркими голубыми глазами.

— Не будешь кричать? — с предыханием спрашивает Филипп.

Качаю головой.

Он азартно облизывает верхнюю губу. Задумывается… Потом всё же убирает руку, и я не кричу.

Смотрю на Филиппа исподлобья.

— О каком личном ты говоришь? Я всего лишь была на твоём этаже. А ты издевался надо мной всю неделю. И вообще! — бесстрашно отчитываю его. — Ты не имеешь права ко мне приближаться, раз уж к тебе наведывается психиатр каждую неделю. А твои друзья-то в курсе? Или мне им рассказать?

Не самый лучший ход, я знаю.

Но меня просто бесит то положение, в которое попала.

Я не могу уехать, мне некуда. Не могу ему противостоять. Не могу позаботиться даже о друзьях.

Последнее, что написал мне Макс вчера, — это то, что он знает, кто виноват в его проблемах. И он это так не оставит.

Я прочитала его сообщение только сегодня, позвонила Максу несколько десятков раз. Он не берёт. И одному только богу известно, вляпался он во что-то или нет. Успел ли поиздеваться над ним Филипп или его друзья?

Поэтому да, я бесстрашно пытаюсь его шантажировать.

Бояться я просто устала.

Филипп усмехается, но эта усмешка не касается его глаз.

— Ну и что ты скажешь моим друзьям?

— Правду, — шиплю в ответ. — И вообще пусть вся академия знает.

— Вся академия и так знает.

— Они строят теории, называют тебя реинкарнацией Листермана. Им нравятся страшилки, а реальной угрозы они не замечают. Угроза — это ты!

— Ты права, — соглашается он внезапно. — Но для тебя я наиболее опасен.

— И почему? — вздёргиваю подбородок.

— Потому что мы оба сейчас тут, — он нашёптывает, ведя губами по моему подбородку. — Твоя тётя далеко. Выпила лишнего за ужином. Спит, не проснётся до утра. Эта ночь наша, Ульяна.

Я очень сильно напоминаю себе не бояться.