На хрустальных осколках. Исцели мое сердце (СИ) - Осокина Анна

— Нет, я… Я его врач. Делал ему операцию на сердце.

— Но в больнице сказали, что мальчик относительно здоров и до повторной операции может находиться вне стационара. — Женщина отложила бумаги, которые до того держала в руках и сосредоточила все внимание на мне.

— Да-да, у него стабильное состояние, я не по медицинским вопросам.

— Что же тогда привело вас к нам? Уж не желаете ли вы оформить опекунство над ребенком? — Серые глаза собеседницы словно просматривали меня насквозь.

Я даже поежился. Почему-то мне казалось, что она действительно обладала такой способностью — видеть людей насквозь.

— Нет… Не совсем. Вернее, совсем нет.

Я запутался в словах и покраснел, словно подросток.

— Тогда что же? — Директор сняла очки и устало потерла переносицу. Без этого аксессуара лицо ее казалось более живым, а выражение — не таким внимательным. Возможно, все дело было в том, что без них женщина плохо видела. Как бы там ни было, она водрузила очки обратно на переносицу, и пронизывающий насквозь взгляд вернулся.

— Могу ли я чем-то помочь этому малышу?

— Конкретно ему?

Я смутился. Наверное, некрасиво было вот так заботиться об одном ребенке, когда тут десятки, в сущности, таких же.

— Ну, я хотел бы оказать помощь вашему дому малютки в целом, но…

А, к черту! Почему я должен оправдываться перед незнакомой женщиной?

— Но все же да, хотел бы особое внимание уделить Егору.

Директор кивнула, словно что-то для себя решая.

— Вы точно не рассматриваете вариант опекунства?

— У меня недавно погибла жена, боюсь, что я не самый лучший кандидат в опекуны, — решил сказать правду.

Хотя, если честно, до этого момента вообще не думал о себе как о возможном родителе усыновленного ребенка. Эта мысль даже не приходила в голову. Одинокий мужчина с ненормированным графиком. Пожалуй, это совсем не то, что обрадует соцслужбу.

— Мне очень жаль. — Директор опустила взгляд. — Нам всегда нужны подгузники, влажные салфетки и другие средства гигиены, — начала перечислять она. — Игрушки и одежда не нужны, это в избытке получаем от спонсоров. Что действительно необходимо, так это средства на ремонт комнат. Вы можете перечислить любую сумму на этот счет. — Она дала мне тонкую полоску, криво отрезанную от большого листа, на которой были реквизиты для перевода.

— Но я мог бы еще помочь как-то непосредственно этому ребенку?

— Что ж, у нас есть так называемая программа наставничества, — после небольшого раздумья сообщила директор. — Правда, обычно в ней участвуют дети более старшего возраста, которые обладают хоть какими-то навыками общения…

— Мне кажется, Егор уже обладает такими навыками. — Я вспомнил о малыше и мимо воли улыбнулся.

Женщина улыбнулась в ответ, но улыбка была слегка напряженной.

— Вы можете навещать его по графику, проводить с ним время…

— Мне кажется, или я слышу в вашем тоне какое-то но?

— Так и есть, — кивнула она.

— И что же это?

— Лично я не сильно приветствую такую практику. Наставничество необходимо старшим ребятам, тем, которые все детство провели в детдоме. А такие малыши только зря привязываются к посторонним.

Она тяжело вздохнула.

— Лучше не давайте ребенку надежду, если не собираетесь его усыновлять.

Эти слова ударили меня по затылку обухом топора. Какое-то время я сидел слегка оглушенный. Даже не знаю, что именно меня так задело. Возможно то, что она была права. Егор еще очень мал, но уже, как мне казалось, узнавал мой голос. Что же будет через полгода? А через год?

— Неужели для него не найдется хорошей приемной семьи? — Я не собирался задавать этот вопрос, но он сам сорвался с губ.

— Было несколько желающих. — Собеседница кивнула.

— И? — нервно поторопил ее с ответом я.

— Будущих родителей отталкивает то, что ребенку требуется еще одна полостная операция на сердце.

— Она несложная, — возразил я. — Еще пару месяцев, и он не будет ничем отличаться от своих сверстников, разве что шрамами на груди.

— Это понимаете вы. Но в большинстве случаев люди хотят растить здоровых детей. А операция, пускай, как вы утверждаете, легкая, несет определенные риски. Это пугает.

Потерпи, малыш, еще совсем немного. Чуть-чуть подрастешь и окрепнешь, тогда тебе окончательно вылечат сердце, и новые мама и папа обязательно найдутся.

— Может, ему нужны смеси для кормления? — уточнил я, уже поднимаясь из кресла и сжимая в руке клочок бумаги.

— Этим всем нас обеспечивает государство, — спокойно ответила директор. — Не волнуйтесь… Извините, не знаю вашего имени, — замялась женщина.

— Алексей Викторович, — подсказал я.

— Не волнуйтесь, Алексей Викторович, ваш пациент в надежных руках.

— Спасибо. — Я улыбнулся, но, даже не видя себя в зеркало, знал, что улыбка эта получилась вовсе не веселой. — Я сделаю перевод на ремонт.

— Благодарю, — директор проводила меня взглядом, и на этот раз он был по-настоящему благожелательный. Мне показалось, что я ей понравился.

Она была права. Я не имею права укреплять между нами связь. Максимум через полгода, а то и гораздо раньше, Егор будет полностью здоров и наконец отправится в новый дом. И тогда привязанность сыграет с нами обоими злую шутку.

Несмотря на то, что это было тяжело, я понимал, что сделал правильный выбор, а потому выходил из дома малютки с легким сердцем и значительно облегченным счетом в банке. Пускай эти деньги пойдут на благо таким же малышам, как Осипов.

Шли дни, а Майя держала меня от себя на расстоянии. Я много думал о том, что случилось между нами, и пришел к решению, что давить на нее нельзя ни в коем случае. Она и так, похоже, испугалась. Я и сам не понимал, что между нами происходит. Вопросов было слишком много, а вот с ответами — туго. Что я чувствую к Беловой? Как мог позволить себе впустить ее так глубоко в мысли, что она оттуда не вылезает? Как это все прекратить? А надо ли?..

И все же общение мы поддерживали, хотя и не виделись больше. Я ощущал себя пятнадцатилетним подростком, который только начинает познавать, каково это — говорить с девушками. Она просила притормозить, говорила, что все происходит слишком быстро, а я, как мог, сдерживался, чтобы она не подумала, что на чем-то настаиваю.

Наши переписки были проникнуты чем-то глубоко интимным и сокровенным. Нет, дело было вовсе не в физиологии, мы и близко не касались в переписках того, что произошло после нашего совместного ужина. Но она рассказывала мне о своем детстве, о первой школьной влюбленности, говорила о том, чего хотела раньше и что получила в итоге. Мы обсуждали такие, казалось бы, мелочи, которые все больше убеждали меня в том, что мы с ней очень похожи. От этого по телу то и дело бегали мурашки.

«Когда я была совсем маленькой, часто гостила у прабабушки в деревне, — написала очередное сообщение Майя. — Там была соседская девочка чуть постарше меня, даже не помню, как ее зовут. Так вот, у нее была совершенно особенная коробка с кусочками разноцветных стеклышек. Она давала мне играть с ними. Я подолгу рассматривала их на свету и больше всего в жизни тоже хотела иметь такую коллекцию. Она казалась мне настоящим сокровищем».

Читал это и как будто сам оказывался на ее месте! Как будто сам был в теле ребенка, который желает заполучить «сокровища». Рассказывал ей случаи из своего детства, а она отправляла мне голосовые сообщения со своим смехом, который целебным бальзамом лился на душу.

В ее газете вышло интервью со мной, после чего мне стали звонить и из других СМИ, однако мы с главврачом решили, что, пока идет проверка по моему делу, не стоит больше привлекать внимание к моей персоне, и другим журналистам я советовал обратиться к моим коллегам.

Во мне что-то неуловимо, но неотвратимо менялось. Я как будто стал оживать изнутри. Теперь мог оставлять дверь в детскую открытой и, каждый раз проходя мимо нее, думал о том, какой ремонт там устроить. Гостевая спальня или кабинет? А может, библиотека? У меня много книг, а еще больше тех, которые я хотел бы купить, но не покупал из-за нехватки места. Я мог бы установить там электрический камин. Почему-то воображение сразу же рисовало картинку, как я сижу перед ним рядом с Майей и обнимаю ее. Да, романтический бред, но мне было приятно думать об этом.