Счастье для Веры (СИ) - Перун Галина Сергеевна

— Как вы себе это представляете? К тому же мне сказали, что она сама акушерка. Не скажут здесь — скажут в женской консультации. Она все равно об этом узнает, понимаете? — Астафьев с неодобрением посмотрел на женщину.

— Ну тогда хотя бы пройдет немного времени, она уже оправится и не так это воспримет. А сейчас для нее это станет ударом!

— Поверьте, для такой новости разницы нет, когда ты ее услышишь. Здесь хотя бы под наблюдением медперсонала. А детей и усыновить можно.

— Усыновить можно?! Детей?! — возмущалась вслед убегающему доктору Елена Игоревна. — И что бы мне ни говорили — нет у врачей никакой эмпатии!

Вера открыла глаза и осмотрелась. Судя по окружающей обстановке, находилась она в реанимации. Рядом свободная кровать, чуть поодаль мужчина с трубкой в гортани. Тихо шумят аппарат и датчики. За окном темно, в стеклах отражается свет ламп. Запах застиранного больничного белья неприятно щекочет нос. Странно, что простыни и наволочки пахнут во всех стационарах одинаково — нет в них той приятной свежести порошка, которую с удовольствием вдыхаешь дома.

Почему-то нестерпимо болело горло и трудно дышалось, будто кто-то положил невидимый груз на шею и грудь. Внизу живота ныла приглушенная боль.

Вера хотела пошевелиться, но тело будто накачали водой, и от тяжести оно приросло к кровати. В руках ощущалась слабость. Девушка с усилием подняла руку и посмотрела на нее. Рука расплылась в нечеткое пятно. Вера заглянула под одеяло. Сквозь черную пелену бегающих перед глазами мурашек разглядела белую повязку на животе. «Почему я ничего не помню? Где мой ребенок? Меня что, прокесарили?» Вера напряглась, намереваясь спросить, но вместо этого с губ слетело только жалкое «где», и то оно было таким тихим и вымученным, что получилось лишь короткое шипение. Снова собралась с силами. На этот раз хриплый неестественный звук вырвался из легких и бульканьем разнесся по реанимации.

С поста прибежала медсестра, обеспокоенно посмотрела на Веру, спрятала ее холодную руку под одеяло и улыбнулась.

— Смирнова, вы слышите меня?

Вера закрыла глаза в знак согласия.

— Не волнуйтесь, такое першение может сохраняться первые часы, потом все пройдет. — Она поправила мешавшие на лице волосы, провела теплой ладонью по щеке. — У вас родилась девочка, три девятьсот, пятьдесят сантиметров. Сейчас она находится в кислородной палатке. Как только вы придете в себя, вас переведут в послеродовое отделение.

По щеке Веры побежала слеза. Девочка! У них с Пашей родилась девочка! Какое счастье! Как же хочется поскорее ее увидеть! Теперь можно терпеть любую боль!

— Почему у меня повязка на животе? — шепотом спросила Вера. — Я же вроде сама родила?

— Придет врач и все расскажет, а теперь отдыхайте, отсыпайтесь, пока есть возможность.

— Почему вы не хотите сказать мне? — разволновалась Вера. — Я точно помню, что ребенок родился, у меня были стремительные роды. А потом сильная, невыносимая боль, и я потеряла сознание. Я ничего не помню. Я даже не слышала крика моей девочки. Слава Богу, она жива!

— Не нервничайте, вам лучше сейчас поспать. К тому же ночь, зачем вас волновать? У нас тут надолго не задержитесь, скоро вас переведут в палату, и будете со своей малышкой, а там и домой. Так что не думайте пока ни о чем. Всему свое время.

Телефон Веры был недоступен. Павел раз за разом набирал номер, но равнодушный голос доброжелательно советовал перезвонить позже. Неприятное предчувствие не покидало его. Телефон родителей также молчал. В доме было пусто. Павел прошелся по комнатам и обнаружил, что нет сумки, которую вместе собирали в роддом. В кармане завибрировал мобильный, высветился номер матери.

— Паша! Ну наконец-то, сынок. Я не могла до тебя дозвониться, — голос Елены Игоревны казался расстроенным.

— Да я вот только прилетел — и сразу на такси домой. Вас всех набираю, никто не берет. Ты не знаешь, где Вера?

— Сынок! Я тебя поздравляю! У нас девочка родилась! Три девятьсот, пятьдесят сантиметров. Ты стал отцом! — всхлипнула Елена Игоревна.

— Девочка?! Так что, Вера в роддоме? Я сейчас же еду туда! Мама, с ними все хорошо? Почему так? Она что, преждевременно родила?

— Паша, она не в нашем роддоме, она у себя на районе. Тебе лучше приехать к нам домой, — голос матери звучал настойчиво.

— Мама, ты меня пугаешь! Почему там? Как она там оказалась? С ними точно все в порядке?

— Я сама толком ничего не поняла. После твоего отъезда она снова в квартире встретилась с Лерой, та ей чего-то наговорила. Ты же знаешь эту баламутку. Вера мне позвонила, но приехать не согласилась. А на следующий день выясняется, что она уже у своих родителей. Как можно было на таком сроке ехать? Не понимаю! — возмущалась Елена Игоревна. — И конечно же, от тряски в маршрутке у нее отошли воды. Вот и пришлось отправиться в районный роддом. А там, сам понимаешь, какие условия! О чем она только думала!

— Ну все же хорошо? Мам, ну что ты, в самом деле, кипятишься? Она же не думала, что так все выйдет. Я хочу скорее их увидеть!

— Конечно, все хорошо, — грустно произнесла женщина. — Приезжай, обо всем поговорим.

…Двадцать одна белоснежная роза перекочевала из рук продавца цветочного магазина в руки Павла. Он вышел на улицу и вдохнул их нежный аромат. Положил на переднее сиденье рядом с собой и направился к родителям. Как всегда, у подъезда не смог припарковаться: все места были заняты. Пришлось оставить машину на выезде из двора. Шикарный букет он прихватил с собой.

— Паша! — ахнула Елена Игоревна. — Ты напрасно его купил! Мужчины! Ты что, не знаешь, что цветы в роддоме не принимают?

— Мои примут! — Он поцеловал мать и подал ей розы. — Поставь пока в воду, чтоб не завяли, и собирайся, поедем к Вере. Мне не терпится их скорее увидеть!

— Я же тебе говорю: цветы в палату не передают. Их только при выписке можно подарить. А выписка у них, судя по всему, не скоро.

— Что это значит — не скоро?

— А то и значит, что Вера сейчас находится в реанимации, а малюточка наша под кислородным колпаком. Хоть бы все обошлось, — вздохнула женщина.

— Немедленно едем туда! Мама, пожалуйста, ничего не скрывай от меня!

— Ты не помнишь: Вера тебе не говорила, что у нее узкий таз и планируется кесарево?

— Все у нее хорошо с тазом, и никакое кесарево ей не планировали! Она же сама акушерка и прекрасно об этом знает. Если бы что-то было не так, мы бы первые об этом знали! Ей что, кесарево сделали? — недоумевал Павел.

— Я даже не знаю, стоит ли тебе об этом говорить, — голос Елены Игоревны звучал тихо. — Но, думаю, стоит. Вера не сможет больше стать матерью: ее лишили детородного органа. Якобы из-за стремительных родов и узкого таза произошел разрыв матки. Мне кажется, они скрывают что-то. Нам толком даже не удалось ни с кем поговорить. К Вере тоже не пускают.

— Зачем, зачем она поехала туда! — Павел опустился в кресло. — Как узнать, что на самом деле произошло и наказать виновных? Или нет виновных?

— Нет виновных, — задумчиво ответила Елена Игоревна. — Скорее всего, мы их не найдем.

Павел молчал. Казалось, он вообще не слышал, о чем ему говорят.

Вера почувствовала тепло в левой руке, будто что-то мягкое коснулось ее запястья. Сон был поверхностный, такой, когда вроде бы спишь и даже что-то снится, но в то же время воспринимаешь все происходящее вокруг. Это как будто часть твоего сна. Даже шум аппаратов слился в единый гул и отошел на второй план, стал практически незаметным.

Вера открыла глаза. Над ней склонился человек в белом халате. И чем больше она всматривалась, тем больше ей казалось, что она очень хорошо знает его. Пелена рассеялась, и на мгновение ей показалось, что это Павел. «Он не может быть здесь — это сон. Приятный сон, даже не хочется просыпаться». Незнакомый голос заставил ее вздрогнуть, и тягостное отрешенное состояние наконец-то улетучилось бесследно.