Развод. Месяц на размышления (СИ) - Тес Ария

Наваливается страх. Иррациональный и густой. Не увидеть это имя сродни катастрофе, и я знаю, что буду плакать, когда его не увижу. Может быть, не открывать?..

Палец замирает над зеленной иконкой с белой трубкой внутри. Я прищуриваюсь. Все то, что говорила себе пять минут назад, помню. Поэтому знаю: надо! Но…

Вдруг из гостиной слышу какой-то шорох. Резко вскидываю взгляд и неосознанно отступаю к стене: там кто-то есть. Голова начинает сильнее кружиться от волнения.

Шаги.

Тихие.

Тапочки привычно шаркают по ламинату — слёзы выступают на глазах, застилая обзор. Через мгновение передо мной предстает высокая, но размытая фигура.

Я ее знаю.

Я слишком хорошо ее знаю! И сердце в ту же минуту начинает биться еще чаще, хотя секунду назад, словно не билось вообще…

Мне хочется сорваться с места. Ведь это он! Это он…

Я забываю обо всем. Так, наверное, бывает, если сердце еще не успело за реальностью, проиграв ей этот забег. Оно любит, и ему плевать на все обстоятельства…

— Мам?..

Тихий голос разбивает меня изнутри. Осознание догоняет следом.

Жалкое зрелище, конечно…

Я тихо всхлипываю, уронив голову на грудь. Слезы скатываются с глаз и падают на чистый пол прямо к носкам моих бежевых туфелек. Сегодня я была очень красивой, и мне нравилось, что на меня смотрели мужчины. Но в этой, вмиг ставшей узкой прихожей, сейчас будто бы выкачали весь кислород, и осталась одна только правда.

Это не он, потому что у него нет причин сюда приходить больше.

И мне не нравились взгляды мужчин, мне было на них плевать. Я хотела доказать себе… нет, снова ложь. Ему. Я хотела доказать ему, что он потерял гораздо больше меня.

А теперь? Теперь я чувствую себя проигравшей, ведь так оно и есть. Слава сейчас, скорее всего, развлекается со своей шлюхой, а я стою и рыдаю посреди своей прихожей перед сыном. Он поспешно подходит, обнимает меня и что-то говорит. Мой телефон звонит. Мне — плевать; я думаю только о пустых полках в своем шкафу, на которых больше никогда не появится его одежды. Потому что мой муж ушел от меня к другой женщине, ведь он больше меня не любит…

Я просыпаюсь с утра в гостиной, и в первое мгновение не совсем понимаю, что здесь делаю в принципе. Потом доходит. Ваня вчера пытался отвести меня в спальню, но алкоголь — это не лекарство и даже не панацея, помните? Он только создает проблемы, и в моем случае именно так было. Я словила истерику, которую видел мой ребенок. Я не могла успокоиться и наотрез отказалась спать в этой комнате, где все еще чувствовала запах его тела и его тепло, а с призраками наедине мне оставаться было страшно. Я всегда боялась призраков.

Кошмар.

Издав тихий стон, я накрываюсь с головой пледом. Пока я ехала домой со спортивного лагеря, да и потом наедине с Аленой, до меня, конечно же, дошло, что впутывать ребенка в ваши отношения — это был неправильный выбор. Жестокое решение. Я не думала о последствиях, ведомая обидой и болью. Страхом. Так и словила тет-а-тет с чувством вины.

Нельзя было ехать. Нельзя было на него все так вываливать…

А теперь что?..

Чувство вины, словно жирный кот, забралось мне на грудь и придавило. Я высовываю нос из-под пледа и прислушиваюсь. В окна бьет сильный ветер, нагоняя тучи, а с кухни доносится тихие стуки и шум воды. Ваня хозяйничает. Слышу чуть подгорелый запах теста — точно хозяйничает.

В первое мгновение я малодушно хочу остаться под этим пледом навечно, чтобы избежать необходимость смотреть сыну в глаза, но потом отбрасываю в сторону эти мысли. Во-первых, мне нужно узнать, что он здесь в принципе делает! Это важно! Как добрался?! Зачем?! Какого черта вообще происходит?!

Во-вторых, но, наверное, важнее… я должна исправить то, что наворотила. Это правильно. Родители обязаны беречь своих детей до последнего, а не вкатывать их во взрослую жизнь ударом с ноги в грудь. Так неправильно; хотя, возможно, кто-то и мыслит иначе — я давно решила для себя, что так неправильно. Примерно в тот момент, когда впервые взяла своего мальчика на руки.

Поэтому встаю.

Откинув плед в сторону, поднимаюсь. На мне до сих пор вчерашнее платье, и это удручает. Я не хочу появляеться перед ним в таком виде, поэтому неслышно забегаю в комнату, быстро переодеваюсь и стираю остатки косметики. Стараясь не ужасаться общему виду, само собой, но чувство вины все равно становится сильнее.

На кухню захожу еще через двадцать минут. Понурив голову. Ваня как раз домывает посуду, а, бросив на меня взгляд, улыбается.

— Проснулась? Алкашка...

Он улыбается, но мне не легче. Его взгляд остается слишком серьезным, по-взрослому цепким. Скандирующим меня с головы до ног. Подмечающим все детали, которые я бы мечтала скрыть, но знаю, что не смогу.

Опускаюсь на стул и отвожу глаза в сторону. Смотреть на него больше не могу — это слишком сложно.

— Ха-ха! — выдавливаю тихо.

Ваня цыкает.

— Моя крестная, судя по всему, умеет веселиться…

Я только улыбаюсь слабо в ответ. Он отвечал на звонок Алены вчера, потому что я на это не была способна: господи… докатилась.

Щеки начинают гореть. Я прикладываю ко лбу ладонь, прикрываю глаза, чтобы это как-то скрыть.

Ваня выключает воду.

На кухне повисает густая тишина. Мы оба понимаем, что поговорить придется, но оба не знаем, с чего начать. Я откашливаюсь и тихо спрашиваю:

— Что ты здесь делаешь?

— Приехал вот…

— Как?

— Андрей подкинул.

Хмурюсь. Его тренер? С чего вдруг?

Бросаю на сына растерянный взгляд, но сразу обжигаюсь и увожу его в сторону. Ваня больше не улыбается и не пытается притвориться, будто бы все хорошо, и вчерашней ночи никогда не было. Ведь она была. Не только отпечатком на моем помятом лице, но и воспоминанием, которое невозможно выжечь ничем на свете — увы и ах, даже если ты мечтаешь быть идеальной матерью и стараешься все делать правильно, чтобы этого добиться, жизнь вносит свои коррективы. Не все можно вывести идеально. Мы ведь не роботы, так?..

Снова повисает тишина. Я ковыряю ногтем стол, Ваня смотрит на меня. Воздух сгущается.

Наконец-то он тихо говорит:

— Я приехал, потому что волновался, ма. Не мог играть. Андрей… он видел это, ну и… собственно, слышал, наш разговор тогда в раздевалке…

Пиздец…

Я обычно не ругаюсь матом, конечно, но иного слова у меня нет. Будто бы все, что я с таким трудом строила в своей жизни, вмиг начало рушиться… почва из-под ног ушла.

Прикрываю глаза руками и мотаю головой.

— Твою мать…

Ваня делает шаг в мою сторону. Замирает. Думает о чем-то, похоже, но потом быстро подходит, отодвигает стул и садится рядом. Меня не трогает. Не смотрит. Говорит тихо…

— Я ничего не знал.

Опускаю руки. Ладони касаются холодного стола, а взгляд сына. Он хмурится, нервно колупая салфетку, а я думаю, что, скорее всего, чувство вины — это не только мой невидимый друг. Судя по всему, и его тоже.

Ваня облизывает пересохшие губы и еле заметно кивает, не поднимая глаз.

— Я не знал, что у него кто-то появился, но заметил, что он стал странным. Слишком… отчужденным, что ли. А однажды…

Он берет паузу, словно решаясь во внутреннем монологе, стоит ли мне говорить всю правду? Снова кивает через секунду: стоит.

Его голос становится тише.

— Однажды я приехал к нему в офис без предупреждения. Василиса попросила подождать, сказала, что он на переговорах. Я сидел в приемной, ждал. А потом… из кабинета вышел этот старых хер, с которым отцу не удавалось договориться. Но вышел не один. С ним была какая-то девка.

В голосе Вани появляется неприязнь. Пальцы соскальзывают. Салфетка дергается, чуть не скинув следом сахарницу.

С губ сына срывается горький смешок, смешанный со злостью.

— Он ничего не делал, конечно… хах… но улыбался ей. Не так, как обычно. Потом заметил меня и напрягся. Попрощался сухо с ними, они ушли. Мы зашли в его кабинет. Отец спросил, что я здесь делаю. Я спросил, что за шлюха была с этим старым гандоном. Он не оценил. Сделал мне замечание за речь. Потом сказал, что это не шлюха, а его дочь. Я спросил, а знает ли мама, что он ведет переговоры с малолетними шлюхами? Отец проигнорировал мои слова. Он молчал. Смотрел. Мне показалось, что это был… предупреждающий взгляд. Потом он сказал, что тебе не о чем знать. Он ведет переговоры со старым мудаком, а малолетняя шлюха «как ты выразился» всего лишь его дочь, которая молча учится работать. Мне этот ответ не понравился. Мы поссорились. Я сбежал. Хотел рассказать тебе, но не знал как и что. Вечером отец вернулся и зашел ко мне в комнату. Он снова смотрел странно и предупреждающе. Попросил себя не накручивать и сказал, что любит и всегда будет любить только тебя. А я… я знал, пожалуй, что что-то не так, но мне не хотелось в это верить. Поэтому я поверил ему. Это было просто — прости меня, ма.