Я побежала домой, нисколько не заботясь о своей безопасности. Все, что я могла слышать, — это мольба Хамзы, которая звучала в моем мозгу, как сломанная кассета. Его голос умолял меня спасти его жену. Я прибежала и обнаружила следы крови, стекающей по улицам между осколками стекла и обломками. Мучеников унесли на кладбище. Осталась только душераздирающая тишина, как будто сущность этого уголка в Старом Хомсе была контужена. Мои ноги едва могли донести меня до входной двери, прежде чем я распахнула ее.
И Лейла была там, сидя на полу спиной к оборванной стене с обоями, рыдая. Ее лицо было заплакано, на лбу и руках были небольшие порезы. Когда я обняла ее, от нее пахло щебнем, дымом и кровью, но это не имело значения. Она была жива.
— Ты жива, — подавилась сквозь крики, прижимая ее к себе. — Ты жива.
Именно с того дня Лейла стала непреклонной в своем решении покинуть Сирию.
— О Боже, — шепчет Кенан. — Это... Я не могу представить.
— Да, — отвечаю я и крепче сжимаю ключи, пока не становится больно. — Ты можешь себе представить, Кенан. В тот раз это была Лейла, и только по милости Божьей она ушла невредимой. Сегодня, завтра, через две недели это может быть Лама или Юсуф. Но им может не повезти.
Кенан выглядит пораженным, но я больше не давлю на него. Я надеюсь, что жертвы снайпера, семья, с которой он говорил, а теперь и моя собственная история медленно начнут пробиваться сквозь его решимость. Этим вновь обретенным чувствам страха нужно время, чтобы перерасти из неопределенных, хаотичных форм в твердые мысли и принятие решений. Все, что я могу сделать, это попытаться изложить ему эти мысли.
— Я думаю, — говорю громким, ясным голосом, и он выпрямляется. — Я думаю, твое приключение не должно заканчиваться здесь.
Его глаза смягчаются, и я вижу золото, окружающее его радужки. Еще мгновение мы смотрим друг на друга, и я наконец понимаю, что этот мальчик в старом свитере и с растрепанными каштановыми волосами, который не скрывает своих чувств, прекрасен. Стоя посреди этого разоренного, разорванного города, он прекрасен и реален.
Интересно, о чем он думает. Продолжит ли предложение, которое я слишком стесняюсь сказать. Что он мог бы найти свою Ситу29. Каким-то образом его улыбка говорит мне, что он мог бы.
— Тогда увидимся завтра? — спрашивает он, его голос теплый, как чашка чая zhoorat30. Теперь на его щеках нет румянца, только огромное спокойствие, как будто у нас есть неограниченное время, и перед нами тянется целая вечность.
— Да, определенно, — отвечаю я, улыбаясь.
Глава 14
— Так что: Ам, по доброте душевной, согласился на тысячу долларов и золотое ожерелье? — Лейла прислонилась к моему дверному проему, скрестив руки. — Для нас обоих? Типа «купи один, получи второй бесплатно»?
Пожимаю плечами.
— Что я могу сказать? Я рассказала ему о твоих опухших ногах и о том, как ты голодаешь. Ты отличная разменная монета.
— Значит, он знает, что я беременна? — говорит она, все еще подозрительно глядя. — Разве это не должно стоить дороже или что-то в этом роде?
— Да, он знает, — отвечаю я. — И нет, он ничего не говорил о том, что из-за беременности это стоит дороже. И я не буду глупить, Лейла. Я дам ему пятьсот долларов завтра, а другую половину плюс золотое ожерелье, когда мы будем на лодке.
Она выдыхает облачко воздуха. Ее волосы выскальзывают из пучка, каштановые пряди падают на плечи. Веснушки почти не видны в угасающем солнечном свете моей комнаты.
— Я не знаю, Салама. Я волнуюсь. Имею в виду, мы знаем истории о беженцах на лодках. Мы знаем, что их обманывают, и они тонут. Ты же знаешь, что в Средиземном море водятся акулы, верно? Это похоже на ловушку.
Я прикусываю язык.
— Это не так.
— Как ты можешь быть так уверена? Ты, самый параноидальный человек, которого я знаю.
Я сижу на кровати, надеваю самые теплые носки. Холодный вечер уже просочился сквозь трещины в наших стенах и в наши кости.
— Я видела доказательства того, что есть выжившие. У него есть их фотографии и видео в Европе. Это не обман. Если бы все умирали, никто бы не садился на лодки.
Это неправда, и я это знаю, но предпочла бы, чтобы Лейла поверила в эту ложь.
— Мне все равно это не нравится, — решительно говорит она.
— Мне тоже, Лейла, но нам нужно уезжать, — слабо повторяю я.
Потому что если мы этого не сделаем, то, что я сделала сегодня, было напрасным. Я нарушила свою клятву Гиппократа. Затуманила свой моральный компас и сломала его стрелку. Лица Самары и Ахмада мелькают в моей голове. Я не могу видеть еще одного сломанного ребенка. Шрамы на моих руках начинают покалывать, и я потираю их. Это все только в моей голове. Я знаю это. Вина проявляется в фантомной боли.
— Я хочу уехать, — тихо добавляю я. Достаточно тихо, чтобы Лейла притворилась, что не слышит меня. Но она слышит. Она берет мои руки в свои. Ее прикосновение мягкое, и боль исчезает.
— Я не могу спасти их, — продолжаю шептать я, глядя на наши соединенные руки. В своей комнате я чувствую себя в безопасности, изливая свои мысли. Нет никого, кто мог бы меня осудить.
Здесь только моя сестра.
— Я не смогла спасти маленького мальчика. Я не смогла.. — содрогаюсь, сдерживая рыдания. — Все умирают. Ничего из того, что я делаю, не помогает. У меня болит голова. Я не спала нормально уже больше года. Мне кажется, что я кричу в бездну, которая все поглощает. Скоро она поглотит и меня.
Поднимаю глаза, и Лейла отпускает мои руки, чтобы откинуть мои волосы назад. Она качает головой, нежно улыбаясь.
— Она тебя не поглотит.
Я дарю ей водянистую улыбку.
— Ты веришь в меня больше, чем я. Лейла, я скучаю по безделью. По тем дням, когда я просто лежала в постели и смотрела фильмы. Или когда мы часами разговаривали по телефону. Помнишь их?
Она кивает.
— Диктатура состарила нас всех еще до начала революции. Сейчас я чувствую себя на девяносто лет.
— Хотела бы я чувствовать себя девяностолетней. Я выгляжу на тысячу, — усмехаюсь я.
Лейла бросает на меня многозначительный взгляд.
— Нет, это не так.
Я пожимаю плечами и тереблю рукава.
— Так какое ожерелье ты хочешь ему подарить? Я думаю, то, что с бантом посередине.
Она морщит нос.
— Мне плевать на ожерелье. Выбирай, что хочешь. Нет ничего дороже тебя и малышки Саламы.
Ее тон сочится грустью. Мне это не нравится. Я хочу вернуть часть легкости, которая нам причитается; побег от постоянно подкрадывающейся меланхолии. Поэтому я говорю:
— Кенан проводил меня сегодня домой.
Она ахает.
— Что? И ты не начала с этого!
Бинго.
Она держит мое лицо в своих ладонях, заставляя меня поднять глаза.
— Кенан, — торжественно говорит она, глядя мне в глаза, и мое лицо мгновенно становится горячим.
— Ха! — восклицает она. — Он тебе нравится!
Я вырываюсь из ее хватки.
— Извини? Я никогда в жизни — ух ты, ты — как будто ты вообще знаешь — заткнись!
Она падает на мою кровать, ухмыляясь.
— Посмотри на свое лицо! Это спелый помидор.
— Это не так, — парирую я, все равно подбегая к зеркалу. Выгляжу окаменевшей, но не такой, как будто я сейчас умру.
— Я никогда не видела тебя такой нервной, — она смеется, полностью распуская волосы из-под резинки и проводя по ним рукой. — Даже в университете с тем симпатичным парнем из стоматологии.
Я стону и плюхаюсь на кровать рядом с ней. Она смотрит на меня сверху вниз с огоньком в глазах.
— Нет, подожди, я помню его имя. Сами, — она постукивает пальцем по подбородку. — Ты ему нравилась, — она кладет голову на ладонь. — И он тебе очень нравился. Но не так, юная Салама. Нет, твое сердце ждало Кенана, не так ли?
Я обнимаю свою подушку над головой, и она смеется.
