"Лучший" папа (СИ) - Вишневская Виктория

Наконец-то мне везёт — и в этой глуши появляется бабушка. Стоит, со шланга грядку поливает.

— Женщина-а-а, миленькая! — подбегаю к ней, аж ком в горле. — Помогите, пожалуйста! Лазаревы тут живут. Не подскажете, где их дом? У меня навигатор сломанный. Сорок шестой у них.

— Лазаревы... — повторяет, будто вспоминает, губы в ниточку, брови домиком. Ну они же должны друг друга знать!

— А-а, — машет рукой, — так прямо иди, там скоро магазин будет. И налево сверни.

Точно, магазин же... Я совсем про него забыла, пока от коровы убегала. Ещё и сердце до сих пор не успокаивается.

— Спасибо вам огромное!

И, всё ещё светя себе под ноги телефоном, разыскиваю дом. Ноги липнут к пыли, где-то стрекочут кузнечики, комар пищит у уха. Добираюсь до магазина — тёмная коробка, вывеска мигает. Тут есть вывеска?! Плевать! Полдела сделано!

Ускоряюсь и издалека вижу знакомую машину. Да я готова расплакаться от счастья!

— Рен-а-ат Николае-ви-и-и-ч! — визжу, подбегая к воротам. — Миленький, родненький, отзовись! Я сейчас чокнусь!

Не представляю, как я уеду отсюда. Время уже восемь, стемнело. В лучшем случае часов в десять — одиннадцать буду дома. Если такси сюда вообще приедет...

— Малинина? — раздаётся знакомый голос, от которого внутри всё делает кульбит. Я щурюсь, вглядываюсь, а в темноте — хоть глаз выколи. Мои глаза ночью — ноль. Неожиданно на втором этаже небольшого домика щёлкает свет, жёлтое окно вспыхивает, как спасательный круг.

— Босс! — кричу от счастья, размахивая рукой, как утопающий в море. — Вы тут! Вы живы!

— Я-то жив, — голос недовольный, строгий, как линейка. — Ты чего здесь забыла?

— Соскучилась! — выкрикиваю, размахивая папкой, как флажком. Задабриваю. Чтобы в город меня отвёз.

Ах ты меркантильная Кира.

— Господи... — вздыхает он, уже ближе, глухо. — Сейчас спущусь.

Окно закрывается, свет внутри сдвигается, и я, подпрыгивая на месте от нервов и радости, жду Рената у ворот.

Глава 26. Ренат

Выбегаю на улицу, распахиваю ворота. Малинина идёт странно — косолапит, будто ногу свело, — и прижимает к груди потёртую папку. Кажется, она не выпустит её из рук даже на грани жизни и смерти.

— А я… это… к вам, для подписи… вот, — выдыхает и протягивает папку.

Оглядываю Киру с ног до головы, пытаясь понять, что не так. В темноте в глаза сразу бросаются ноги. Точнее то, что на них. Странные тапочки она выбрала для путешествия.

— Ты как сюда добралась? — забираю у неё документы.

— На такси, — морщится. — Только урод высадил меня на въезде. Пришлось топать самой. Убегала от коровы, — вздыхает обречённо, — сломала каблуки.

— Судя по запаху, ещё и в коровью лепёшку угодила.

— В смысле?.. — округляет глаза.

— Запашок от тебя, Малинина, так себе, — прикрываю нос ладонью.

Она смотрит на себя вниз, потом на меня — и воет в полный голос, громко, как волчица на луну:

— Ненавижу-у-у! Проклятый таксист!

И правда мило злится — Ира не врала. Щёки пылают, волосы взъерошены, и кажется… Юбка у неё порвалась? Она видела это или нет? Расстраивать её или сама потом?

— Пошли, — киваю на дом. М-да, и кому вообще приспичило эти бумаги подписывать? Главный редактор должен был сам всё решить. — Примешь душ, обувь, может, какую найду. Ты как вообще думала домой обратно ехать? Поздно уже.

— Ну… — мнётся.

— Думала, я тебя подвезу?

— Надежда была, — поднимает на меня взгляд из-под мокрых ресниц.

— Не, за руль я не сяду. Долго. Я отдыхать приехал, — иду вперёд.

А ещё я сбежал сюда! От тебя, между прочим, сексапильная ты девица!

— Вот же вы вредный… — бурчит. — Ну тогда буду вызывать сюда такси до посинения.

— Но сначала душ, — морщусь.

Заходим в дом, и я наконец-то могу при свете взглянуть на эту катастрофу.

— Блин, — усмехаюсь. — Отвык от деревни, городским стал, а всё равно в темноте отличил, что ты в лепёшку наступила.

Кира резко смотрит на свои ноги.

Жизнь её помотала… Вся пыльная, волосы наэлектризовались, в глазах усталость и злость поровну.

— Да твою ж мать… — шепчет, скидывая туфли и выкидывая их обратно за порог, как заражённые. Шлёп — и тишина. Бросаю ей под ноги старые тапки — не жалко, чтобы пол не заляпала.

Как она вообще не заметила? А, наверное, уже у нашего дома вляпалась — тут на каждом шагу живность свои „приветики“ оставляет.

— Пошли, ванна на втором.

Как по щелчку из комнаты выползает вся моя родня.

— Батюшки, — охает мама, прикладывая ладонь к груди.

— Ой, сын, а это кто? Не мама ли Тимура? — шепчет папа, но так, чтобы слышали все.

— Кила! — радуется Тим, летит к ней навстречу, руки уже распахнул.

Ловлю его за шкирки.

— Дай человеку искупаться с дороги, потом обниметесь.

А то мне ещё с Тимуром в одной кровати спать. Если куда какашка ему попадёт — я ж не усну.

— Извините, — торопливо произносит Кириешка и вдруг вежливо кланяется моим родителям. — Я журналист в штате Рената Николаевича. Привезла ему документы на подпись. Можно воспользоваться вашим душем?..

Фыркаю. А моего одобрения, значит, недостаточно? Ну да, родители — это святое.

Кира неловко переминается с ноги на ногу, морщится и еле заметно шмыгает носом: воняет, бедная, сама от себя. Мама встряхивается, берёт ситуацию в руки:

— Да, конечно-конечно! — лепечет мама, суетится. — Я сейчас и одежду найду! А то вся чумазая, господи… Будто через всю деревню пешком шла.

— Примерно так и было…

— Иди, моя хорошая, иди.

— Пошли за мной, — киваю, отпуская Тимура. Они там ещё с Кирой перестреливаются взглядами, словно заигрывая друг с другом, или спрашивая: ну что, как дела? Твой папаша ещё не учудил?

Поэтому пока эти двое не сговорились, показываю Малининой, где ванная. Одна есть и на первом, но там и так народу тьма. Надо маме сказать, что пора расширяться. А то полдома — кухня, полдома — небольшой зал и ванная. Спальни все на втором. Тесно!

Запихиваю её в ванную и еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться.

Бомжонок. Натуральный.

Пока она ворчит себе под нос, что слышно даже через дверь, спускаюсь и забираю у мамы одежду. Гляжу на халат в цветочек — такой ядрёный, что у двери не сдерживаюсь и откровенно хихикаю, представляя в этом Малинину.

Помогите-е-е, я хочу увидеть её в этом… солидном халате!

Ну, мама! Тебя бы тоже отчитать за такие покупки! Совсем вкуса нет. Хотя куда им тут в деревне выряжаться?

— Я всё, — слышу из-за двери её звонкий голосок. Быстро она, всего пятнадцать минут там провела. Я уже настроился на целый час. — Вещи дадите?

Приоткрываю дверь, невольно подглядываю. Малинина стоит растрёпанная и чистая: мокрые волосы прилипли к щекам и шее, на коже капли, щёки розовые от горячей воды. Пахнет гелем для душа. Моим.

В большом банном полотенце она выглядит вдруг… по-другому. Сексапильно, чёрт возьми.

Я сглатываю и отвожу глаза. Ладони вспотели, в животе мосты сводит. Протягиваю ей халат. И уже забываю, что собирался смеяться.

Мысль сейчас одна: Открыть дверь. И накинуться.

Ууу, чёрт.

— Это что? — тянет время Малинка, семь раз взглядом обводя халат, будто он сейчас сам ответит.

— Одежда, — сухо произношу, даже не моргнув.

— Ренат Николаевич… — жалобно вытягивает, губы уточкой. — Я очень благодарна вашей маме за одежду, правда-преправда… но можно что-нибудь из вашего?.. Хватит мне на сегодня позора. Особенно в вашем лице.

Моей одежды?

А я и не сообразил.

— Сейчас, — глухо выдавливаю и ретируюсь, будто от огня. Кидаю на кресло мамин халат и ныряю в чемодан. Нащупываю первую попавшуюся футболку и трусы. Ей как шорты будут, наверное. Нормально. Сойдёт.

Возвращаюсь, будто по краю обрыва иду. Сердце бухает в горле. Стучу, приоткрываю дверь и, не поднимая глаз, протягиваю ей одежду.

Господи… Да чтобы я — я! — лишился возможности подтрунить над девчонкой? Лишился. Всё потому, что взгляд зацепился за… эти её холмики, и мозг услужливо дорисовал: она, мокрая, в белой футболке… И всё, привет, шарики за ролики.