Девочка моя (СИ) - Резник Юлия

Отрываюсь от Чарского и зачарованно кошусь вниз.

— Ты такой…

— Напампленный. Я всю ночь отжимался и качал пресс. Думал, поможет.

Вскидываю ресницы.

— Не помогло?

— Нет, — хмыкает и, перехватив мою ладонь, направляет ее чуть ниже.

Я со стоном сжимаю пальцы вокруг его впечатляющего стояка, впиваюсь губами в кадык, веду языком по щетине, спускаюсь на шею, ключицу, грудь… Ощущаю, как подрагивают его напряженные мышцы. И глажу его, наглаживаю… Сначала нежно, очерчивая головку кончиками пальцев. А потом все яростнее и требовательнее.

Андрей с рыком бросает меня на кровать. На секунду это дезориентирует. Слышу, как шуршит ткань и звякает о пол ремень. Приподнимаюсь на локтях, чтобы им полюбоваться, но рассмотреть ничего не успеваю, потому что он тут же наваливается на меня своим тяжелым пышущим жаром телом. Ноги непроизвольно разъезжаются, давая ему возможность устроиться поудобнее.

Он прикусывает меня за подбородок. И проезжается концом по воспаленным скользким складкам. А я оттягиваю его за волосы и до рези в глазах вглядываюсь в лицо. Боже, да он не в себе… То есть… Я никогда не видела его настолько потерявшим над собой контроль. Немного тормозит осознание, как же мало я его знаю.

Андрей протискивает руку между нами, врываясь в меня сразу двумя сложенными вместе пальцами. Воздух застревает где-то в легких. Я беззвучно кричу, шевеля губами. Толкаюсь навстречу его руке. Язык Чарского слизывает мой крик и вновь соскальзывает по шее, к груди. Мне так мало этого! Так чертовски мало! Я отбрасываю его руку и приподнимаю бедра, давая понять, чего мне на самом деле хочется. И практически тут же чувствую, как еще сильнее растягиваются мои мышцы, подчиняясь его вторжению.

Охнув, впиваюсь ногтями в его плечи. Прохожусь вниз, наверняка оставляя на коже царапины. Чарский двигается так нетерпеливо, что это граничит с грубостью. Но сейчас она мне только в кайф. Я отлетаю буквально тут же.

Андрей рычит, входя в меня под корень. Постанываю, яростно сжимая его по всей длине, щедро делясь с ним своим запредельным кайфом. Он запрокидывает голову и рычит, отчего натянутые на шее жилы мелко вибрируют. А когда мой оргазм немного стихает, резко выходит и скатывается с кровать. В полном шоке наблюдаю за тем, как он шарит в карманах брошенных на пол брюк. Ах, да. Защита. Я совсем о ней не подумала.

Как под гипнозом смотрю, как упавший рядом со мной Чарский раскатывает резинку по блестящему от моих соков члену. Тот усмехается, нахально поглаживает меня по болезненно чувствительным складкам, чтобы не растеряла настрой. Я с шипением дергаюсь. Он диковато оскаливается, ныряет вниз и заменяет пальцы языком. Схлынувшее было удовольствие вновь заполняет вены. Ерзаю, хнычу, выгибаясь дугой. Хочу большего, хотя, казалось бы, куда?!

Чарский в последний раз бьет языком по вершинке и резко поднимается вверх, чтобы меня заполнить. Я такая размякшая и готовая, что даже не ощущаю, что он в латексе. Машинально обхватываю ладонями его поджарые ягодицы, с наслаждением осязая, как при каждом толчке перекатываются мышцы. Сбивчиво что-то лопочу, хнычу… Вновь и вновь повторяя его имя и бессвязные просьбы. Спинка кровати лупит в стену в такт нашему животному спариванию. Тело распирает от чрезмерной заполненности. Андрей явно на грани, но хочет, чтобы я кончила первой. Опять… Но все же ожидание оказывается выше его сил. Впрочем, я и тут не остаюсь без оргазма. Меня просто размазывают его короткие, но глубокие удары на пике.

Обалдеть. Просто обалдеть, господи. Он затрахал меня чуть ли не до смерти. Меня охватывает нелепое, запоздалое совершенно стеснение. И ведь его не спрятать — потому что в окна льется яркий утренний свет. Солнечные полосы режут постель, бесстыдно высвечивая смятые простыни, разбросанную по полу одежду и нас самих. Я натягиваю на грудь край одеяла, хотя прекрасно понимаю, что после всего случившегося это выглядит довольно глупо.

Андрей, кажется, тоже приходит в себя. Тяжело дыша, он проводит ладонью по лицу, словно пытается стряхнуть остатки наваждения, и бросает взгляд на часы.

— Черт.

В голосе столько искреннего ужаса, что я невольно прыскаю.

— Что?

Он резко подхватывается с кровати. Я едва успеваю убрать ноги, чтобы он их не отдавил.

— У меня встреча через сорок минут. — Чарский наклоняется за брюками, кое-как натягивает их, одновременно пытаясь попасть одной рукой в рукав рубашки. Со стороны это выглядит настолько нелепо, что даже мое стеснение сходит на нет. — Я бы мог, наверное, все отменить…

— Нет-нет, — взмахиваю руками. — Что ты? Езжай, я же все понимаю. Да и мне пора на работу.

— Это катастрофа. — Андрей почему-то нервничает.

— По-моему, катастрофа случилась гораздо раньше.

Он вопросительно приподнимает бровь. Я выразительно кошусь на разорванную сорочку, сиротливо валяющуюся у кровати.

— Например, вот.

Чарский прослеживает за мной взглядом. И неожиданно присоединяется к моему смеху.

— Да... Слушай, прости. Все так сумбурно…

— Если ты боишься, что я начну изображать из себя обесчещенную девицу, то зря.

Уголок его губ дергается.

— Нет. Я боюсь не этого. Просто… — Он застегивает пуговицы рубашки. Одну. Вторую. Третью. Потом вдруг останавливается. Подходит ко мне. Садится рядом на край кровати. Берет мое лицо в ладони. Совсем не так, как несколько минут назад. Очень осторожно. Будто боясь спугнуть, — хочу, чтобы ты понимала. Я не сливаюсь, ладно?

— Ладно, — с готовностью киваю. Провожу пальцем по воротнику его рубашки, поправляя загнувшийся уголок. — Я рада, что ты... заехал.

Он тихо смеется.

— С огнем играешь.

— Но-но! Сам же сказал — у тебя встреча. Вот и езжай. А это подождет до вечера.

— Вечером у меня Катя, — с сожалением замечает Андрей. Наклоняется и касается губами моего лба.

И куда только девается моя неловкость? Нет ее. Есть желание просто побыть еще хоть немного рядом, ничего не говоря. В тишине.

— Если хочешь, я могу к вам зайти…

— Она от тебя не отлипнет.

— Ну, и пусть.

Мне только в радость. Этого я, конечно, не добавляю, чтобы не вызвать ненужных мне подозрений.

— Тогда спишемся, да?

Чарский по-мальчишески улыбается и ерошит отросшие волосы.

— Да.

— Ну, я пойду. — И он действительно идет к двери, когда вдруг оборачивается и замечает, покачав головой: — Охренеть, да? Просто охренеть как было круто.

У меня пересыхает во рту:

— Да… Можешь не сомневаться.

— Для сомнений у меня нет повода. Ты, малышка, кончала просто как из пулемета.

Нет, все же я не настолько раскрепощена! Со стоном прикрываю лицо одной рукой, а второй подхватываю подушку и бросаю в этого самовлюблённого гада. Чарский ржет и все же уходит. Секунду спустя за ним хлопает входная дверь, и в квартире вновь становится тихо.

Падаю на разворошенную постель, раскинув руки. Улыбка расползается по лицу. Кажется, я по-настоящему счастлива. Впервые за столько лет! И даже предстоящий разговор с Мишей уже не кажется чем-то страшным. Мы взрослые люди. Спокойно все обсудим. Я честно объясню, что в моей жизни многое изменилось, поблагодарю его за все хорошее, что между нами было, и поставлю точку. Без скандалов, обид и драм. В конце концов, разве может хоть что-нибудь испортить сегодняшний день? Нет. Вряд ли.

Улыбка никак не хочет сходить с лица. Пока чищу зубы — улыбаюсь. А обнаружив на плечах несколько подозрительно ярких следов, не расстраиваюсь, а только тихонько фыркаю в лицо собственному отражению.

— Ну, спасибо тебе, Андрей Владимирович...

Застегиваю блузку на все пуговицы. Так надежнее. Солнце на улице припекает так, словно мы, пропустив весну, резко очутились прямо посреди лета.

До магазина я добираюсь раньше обычного. Поднимаю рольставни, впускаю внутрь запах свежего хлеба из соседней пекарни. Включаю музыку. Поливаю цветы на подоконнике. Проверяю заказы. Все машинально, на автомате. Потому что мыслями я все еще в нашем утре…