Я уже собираюсь выйти, когда слышу голос Людмилы Георгиевны.
— Ты видел ее живот?
Замираю. Не собираюсь подслушивать. Правда. Просто почему-то не могу пошевелиться.
— Его трудно не заметить.
— Но как-то ей удавалось почти до последнего это скрывать! Катя говорит, мальчик будет.
— Ну и хорошо. Здоровый бы был.
— Да что хорошего-то?! Пока эта не могла забеременеть, Катюшке хоть какое-то внимание перепадало. А сейчас своего родят, еще и сына, наследника, так, думаешь, им будет дело до нашей девочки?!
Что-то внутри меня натягивается до предела и лопается с таким звоном, что на миг я вовсе глохну. Вот, значит, как. Эта… Сжимаю в руке забытую тряпку. Так вот зачем я сюда пришла! Жаль, мне в один момент стало на все плевать. И на разлитый сок, и на липкий пол, и на то, что у нас гости.
Делаю глубокий вдох и решительно выхожу за дверь. Людмила Георгиевна стоит ко мне спиной и потому сначала ничего не замечает. А вот ее муж, прекрасно все видящий, шикает и виновато отводит глаза. Лишь тогда эта кошмарная женщина оборачивается.
— Инга…
— Инга, Инга… Да вы продолжайте, что замолчали? Выскажитесь уже, наконец. Сцедите яд! Вдруг полегчает?
Лицо Людмилы Георгиевны покрывается красными пятнами.
— Как ты со мной разговариваешь? Где твое уважение к старшим?!
— Разговариваю я с вами ровно так, как вы этого заслуживаете. А уважение… Знаете, это такая штука, которая не возникает по факту. Его нужно заслужить. — Мой голос становится громче. Ничего не могу с собой поделать. Все накопившееся за эти годы — ее косые взгляды, мелкие выпады вроде негативного отзыва на мою лавку, попытки унизить — поднимается разом и встает поперек горла. — Так вот, о чем мы? Я вас, наверное, разочарую, но дело не в том, что мы не могли завести ребенка. Могли. Просто сознательно не спешили.
Она моргает.
— Что?
— То! Мы не хотели, чтобы Катя хоть на секунду почувствовала, будто в нашей семье появился кто-то важнее нее. Хотели дать ей время. Сначала привыкнуть ко мне. Потом к тому, что мы с ее отцом поженились. Убедиться, что его любовь не исчезнет и не станет меньше только потому, что рядом появилась я.
Людмила Георгиевна открывает рот, но я вскидываю ладонь.
— Я не закончила.
Наверное, я страшна в гневе. Во всяком случае, ее муж благоразумно делает шаг назад.
— Катя — наш ребенок. Мы ее любим, как только могут любить своего ребенка вменяемые родители. И это никогда не изменится. Ни после рождения ее брата. Ни если у нас появится еще пятеро детей. Потому что любовь, Людмила Георгиевна, не пирог, который приходится нарезать на все более тоненькие кусочки. Ее не становится меньше. Она, наоборот, растет.
Рука сама ложится на живот. Малыш затих. Будто тоже слушает.
— И уверяю вас, что нашей с Андреем любви на всех хватит.
Людмила Георгиевна растерянно переводит взгляд на мой живот и поджимает губы.
— Я не хотела тебя обидеть…
— Меня можете обижать сколько угодно. Я переживу. Но не вздумайте сказать что-нибудь подобное Кате. Потому что иначе я сделаю все от себя зависящее, чтобы ваше общение прекратилось.
Жестко? Да. Но мне плевать. Это моя дочь. И если для ее спокойствия мне придется прослыть конченой стервой, значит, так тому и быть.
— Ты не посмеешь! — шепчет Людмила Георгиевна, но уже без прежней уверенности.
Усмехаюсь.
— Хотите убедиться? Рискните!
Я разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь в подсобку. Только там понимая, как сильно меня трясет.
Тряпка все еще зажата в кулаке. Смотрю на нее и нервно смеюсь. Я была в таком состоянии, что могла запросто пустить ее в ход.
Сажусь на край стола. Сердце колотится где-то в горле. Живот каменеет от напряжения, и я тут же пугаюсь, начинаю медленно гладить его по кругу.
— Тише, маленький. Все хорошо. Мама просто немного разозлилась.
— Немного?
Вздрагиваю.
В дверном проеме, скрестив на груди руки, стоит Андрей. Уголок его губ подозрительно дергается.
— Ты давно здесь?
— Достаточно. Хотел вмешаться. А потом так тобой залюбовался… — Он подходит вплотную. Разводит мои колени и устраивается между ними, опустив руки на живот. На восьмом месяце прижаться как следует уже не получается — между нами живет маленький человек и нагло занимает собой все свободное пространство. Но я отлично чувствую каменный стояк мужа.
— Тебя возбуждают истерички?
— На истеричку ты в тот момент походила меньше всего, — улыбается Чарский.
— Правда? Я так орала!
— Не знаю, как другие, а я видел перед собой львицу, готовую на смерть сражаться за своего детеныша. И это, девочка моя, такой секс…
Андрей чуть ведет бедрами, проходясь по чувствительным точкам.
— Ты такой озабоченный… — смеюсь я, вмиг возвращая себе хорошее настроение.
— Жалуешься?
— Нет, — отвечаю ему серьезным взглядом. — Радуюсь! И люблю.
Конец
