Девочка моя (СИ) - Резник Юлия

Впрочем, пусть. Заслужил.

— Я пить хотю, — вклинивается в разговор Катюша.

— Сейчас, зайка, — в очередной раз пробегаюсь пальцами по ее волосикам, а сама смотрю и смотрю на Чарского, не в силах отвести взгляда. За спиной звякает посуда. Мама что-то спрашивает из кухни, но слов я не разбираю. В доме жарко, пахнет выпечкой и рассолом — мы решили засолить первые огурчики. В траве стрекочут насекомые. Где-то у соседей заводится газонокосилка. Жизнь идет своим чередом, не останавливаясь ни на секунду, какие бы катаклизмы в ней не происходили. И каждый раз это меня удивляет.

— Проходите, — шепчу.

Андрей с облегчением выдыхает и переступает порог. Наверное, нам бы не мешало поговорить, прежде чем представлять Чарского родителям. В конце концов, я ведь даже не знаю, зачем он приехал.

Опускаю Катюшу на пол.

— Пойдем, познакомлю тебя с моей мамой.

Катя переводит взгляд на Андрея, ожидая от него разрешения. Он кивает. Я в таком состоянии, что это тоже царапает!

— Иди. И не забудь поздороваться.

Катя важно кивает. Вкладывает ладошку в мою. Пальцы у нее липкие. Наверное, от сладкой ваты. Или от чего-то другого, о чем я не хочу знать.

Веду ее на кухню. Мама стоит возле стола спиной к нам, выкладывая на блюдо пирожки. Услышав шаги, оборачивается. И замирает. Чего она явно не ожидала, так это увидеть рядом со мной незнакомую девочку с растрепанными косичками и подозрительными следами вокруг чумазого рта.

— Мам, познакомься. Это Катя.

Мама медленно оставляет тарелку.

— Здравствуй, Катюша…

— Здластвуйте, — старательно выговаривает малышка.

Мама улыбается. Еще немного настороженно, но уже мягче. Катя никого не может оставить равнодушной. На этот счет я не волновалась.

— Катя дочка моего друга, — поясняю я. Формулировка кажется мне почти издевательской. Но других слов я не нахожу. — Приглянешь за ней, пока мы поговорим?

Мама косится в сторону коридора, судорожно поправляя прическу. Она в курсе ситуации и в принципе догадывается, и кто этот друг, и что разговор между нами вряд ли будет простым. Но все равно по-женски переживает, какое произведет впечатление на моего мужчину. Парадокс, да? Женщина даже в такой ситуации в первую очередь остается женщиной.

— Катюш, побудешь с бабушкой Аллой?

Катя с сомнением косится на совершенно незнакомую ей женщину. Мама берет ситуацию в свои руки:

— Как раз пирог с вишней поспел. Будем пить чай?

Катюша неуверенно кивает. И делает крошечный шаг к столу. Сердце екает. Неизбежно я примеряю эту ситуацию к неслучившемуся в своей жизни. Но теперь не вижу в этом ничего плохого или стыдного. Понимаю, что в моем случае вполне нормально — гадать, какой была бы моя жизнь, если бы на месте Кати была моя родная по крови дочь. Тем более что они одного возраста.

— Мы с папой будем во дворе.

Катя важно кивает и забирается на стул с коленями, поближе к столу. Мама улыбается и пододвигает к ней поближе тарелку.

— Не забудьте помыть руки перед едой! — наставляю я и выхожу. Андрей стоит там же, где я его и оставила.

— Пойдем, — устало говорю я.

Он вскидывает голову. Какое-то время мы просто друг на друга смотрим.

В доме за моей спиной мама спрашивает Катю, большой ли кусок ей отрезать. Катя в ответ ее заверят, что маленькими порциями она не ест. Мама хохочет. Звякает посуда. Булькает в чашку компот.

В жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжается, Катя вписывается идеально. Делаю глубокий-глубокий вдох, не желая поддаваться эмоциям.

Выхожу на крыльцо. Андрей, пропустивший меня к двери, идет следом. Ловлю себя на том, что не уверена, готова ли услышать то, ради чего он проделал весь этот путь.

— Скажешь что-нибудь? — произносит он. Пожимаю плечами и озвучиваю самое очевидное:

— Это нечестно.

Он сразу понимает, о чем я.

— Знаю.

— Зачем же ты ее впутываешь?

— А ты правда не понимаешь?

Отвожу взгляд. Наверное, понимаю, да. Но так боюсь в это поверить!

— Очевидно, тебе есть что сказать. И ты хотел убедиться, что я тебя выслушаю.

— Ты всегда была очень разумной женщиной, — иронизирует Чарский.

— Одно время ты в этом усомнился, — резко бросаю я, не готовая вот так влегкую спустить ему с рук все, что было.

Он открывает рот, но не отвечает. Смотрит то на меня, то переводит взгляд в пол. Запускает пятерню в волосы и с силой проводит к затылку, очевидно, ожидая от меня какой-то подсказки. Но нет, Андрей. Не в этот раз. Сам выкручивайся.

— Я был неправ, — наконец, произносит он.

Внутри что-то болезненно вздрагивает. И я вроде бы добилась-таки своего — он понял, что был неправ, но это не приносит мне облегчения. Его слова как пластырь на открытом переломе — вообще никак не спасают.

— И что же вдруг заставило тебя это осознать? — не без иронии интересуюсь я.

— Я тоже умный мальчик, хотя так и не скажешь, да?

Он опять пытается все свести к шутке. Нет, конечно, так проще, но я… Как же?

— Это все? — все сильнее нервничая и… наверное, злясь, бросаю довольно резко. Пока он соображал, я натурально здесь подыхала! Да пошел он! Резко поворачиваюсь к дому, когда он перехватывает мою руку.

— Нет! Пожалуйста, Инг… Ты же тоже…

— Что? — сиплю я, жадно дыша.

— Умная девочка, — жарко шепчет Чарский, тычась в меня лицом, как большой наглый кот. — Пойми, что в той ситуации я просто не мог иначе отреагировать! Пожалуйста…

И ведь по больному бьет, да... Прямо в точку! Мы, наверное, действительно слишком взрослые и осознанные, чтобы разругаться вдрызг. Мы умеем слушать и слышать. Не всегда в моменте, да… Но со временем, все проанализировав... А это уже немало.

— Ты отец. Бояться за дочь — нормально, — киваю я больше для себя.

— Нормально. Но делать из собственного страха приговор другому человеку — нет. Я действительно сожалею, хотя не могу даже сейчас сказать, что был на сто процентов неправ.

Андрей опять теребит волосы и смеется. Я тоже весело хмыкаю сквозь слезы. Меня разматывает в хлам. Не знаю, может, я дура. Можно ли такое прощать? Нужно! И прощать нужно, и идти на уступки. А иначе как? Все мы ошибаемся.

Только он ничего не предлагает.

— Мне было очень больно, — шепчу я. Андрей вздрагивает.

— Поверь, я этого не хотел…

Высвобождаю руку. Не резко. Просто больше не могу выдерживать его прикосновения без страха сломаться раньше времени.

— Ты даже не дал мне слова сказать. Осудил. Вынес приговор. И как ненужную вещь выставил из своей жизни. Я понимаю, почему ты испугался. Правда, понимаю. Это твоя дочь. Ты обязан думать о ней в первую очередь. Но, Андрей, я ведь тоже к вам привязалась! Простила ли я тебя? Да. Но, боюсь, я не переживу, если эта история когда-нибудь повторится.

— Да никогда такого не будет!

Из кухни доносится звонкий Катин смех. Мама что-то отвечает ей, и малышка хохочет еще громче. Что-то внутри мучительно сжимается — это именно то, о чем я и говорю…

— Ты не можешь этого гарантировать, — стою на своем, хотя сердце обливается горючими слезами. — А я не железная. И если ты однажды решишь, что можешь просто выставить меня за дверь…

— Да с чего бы я это делал? — психует, в отчаянии зарываясь двумя руками в волосы.

— По какой угодно другой причине! Я не знаю, что со мной будет… Я даже в суде не смогу себя защитить, потому что официально я вам никто.

— Так давай это исправим! Выходи за меня.

Вот это наглость, конечно! Но, как ни странно, именно она заставляет меня взбодриться.

— Нет! — злюсь. Все же мне кажется, что нельзя его прощать сходу… А то еще надумает о себе чего-то!

— Без этого ты не сможешь удочерить Катю.

Ах ты ж гад! Ну, и у кого из нас не все дома?

— Хочешь, чтобы я ее удочерила? — сиплю я.

— Ты слышала.

— В тебе сейчас говорит чувство вины, но со временем оно уляжется, и ты непременно пожалеешь о сказанном.

— Во мне говорит исключительно любовь к тебе. И я никогда не пожалею о том, что выбрал дочери лучшую маму на свете.