Соно Вероника. Пьячере! - Виера Верона

Нужно прекращать эту игру! Признаюсь, что это я, и пусть меня ненавидит. Так будет легче.

Всем.

И мне и ему.

Ромка ждёт ответа, на лице застывший вопрос.

– Рома, я хочу прекратить.

– Что?

– Всë! Весь наш фарс.

Он, растерявшись, отстраняется:

– И в какой момент ты это поняла?

– Там, в баре, – не могу больше выдерживать его пристальный взгляд и свой отвожу в сторону.

– И как?

Да, что за дурацкий вопрос?

Молча! Мне и так сложно говорить, а он ими пытает.

– Я начинаю фальшивить, – осторожно смотрю ему в глаза.

– А, по-моему, у тебя неплохо получается.

Вздыхаю:

– Нет, Ром! Ты не понял!

Он не успевает вставить даже слово, потому что перебиваю, тараторю, пока не сбил мой настрой:

– Это я! – признаюсь и смотрю виноватым взглядом, но назад дороги нет. – Я пустила слух! Нечаянно, неосознанно, но это была – я!

Фух! Можешь начинать меня ненавидеть.

Я сделала это, сказала. Ромка удивлённо вздымает брови, а я продолжаю тараторить пока он не пришел в себя и не сбил мои мысли.

– Тебе не нужна я, Ром, для доказательств! Достаточно водить в бар каждый день новую, кого-то из твоих многочисленных девушек.

– Верон, да мне вообще плевать, кто и что обо мне думает! Я просто воспользовался случаем, чтобы узнать тебя получше. Просто мама столько о тебе рассказывала по телефону.

Вот это поворот!

– Узнал? – растерянно улыбаюсь.

– Мало, но да. И хочу попробовать с тобой по-настоящему!

Как вовремя!

– Только я не хочу пробовать, Ром! Пробовать и потом узнать, что я – твоя ошибка! Увязнуть по самые,… – отменяю Ленкину фразу про гланды, но тут же продолжаю, опасаясь забуксовать на месте. – А потом снова пробовать, но с другим. А потом ещё, и ещё, потому что здесь не модно быть старомодной, но я такая! – пронзаю Ромку влажным растерянным взглядом. – Сумасшедшая... люблю старые песни, и даже такая, как сейчас – наивная сентиментальная дура! Я не хочу постоянно ошибаться и бесконечно искать, быть одной из твоих медсестёр экстренной скорой помощи! Мне нужен один мужчина. Один и на всю жизнь!

Ищу в его глазах понимание или хотя бы презрение, как подтверждение того, что все мои слова – не зря!

Ромка устало потирает лицо и проводит ладонями по волосам, убирает от глаз челку, и тоже пронзает своими синими, океанскими:

– Но жизнь состоит из проб и ошибок! Она – не розовые облака, где всë идеально, все улыбаются и бесконечно любят друг друга! В ней есть все краски! Ошибаться – это нормально.

– Ошибайся, но, пожалуйста, только не со мной! – вытирая проступившие слезы, я мотаю головой, пытаюсь улыбнуться. – Не со мной!

Я будто репетировала эту речь. Давно. Очень давно и сейчас самое время бежать, потому что катастрофически не хватает воздуха, и от волнения замок ремня совсем не поддаётся. Нажимаю, дёргаю его, но никак – ремень застрял, как и я.... по самые гланды.

Ромка хоть бы помог, а то замер, наблюдая мои тщетные попытки, а сам не шевельнется. Смотрит, не моргая.

Санта Клеопатра!

Ещё немного и я разрыдаюсь. Проклятый ремень, отпусти, мне нужно идти! Сдаюсь:

– Не поможешь? – прошу, задыхаясь.

Ромка на мгновение закрывает глаза, плотно сжав губы и качнув головой, и снова смотрит, пронзая насквозь до мурашек. Не отводя от меня взгляд, он нажимает на замок.

Щелчок.

Свобода!

Распахиваю дверь и, жадно наполняю легкие холодным воздухом. Дышу, спустив ноги, и собираюсь вылезти из машины.

– Подожди! – Ромка останавливает.

Зачем? Я же всë сказала… порционно вздохнув, поворачиваюсь.

– Ты забыла свои улики, – он протягивает трофеи, но сам смотрит не на меня, а куда-то сквозь.

Сомневаясь, беру гели, прижимаю к груди и, выйдя, не громко хлопаю дверью, делаю пара шагов назад.

Ромка объезжает Мазду Никиты, давит на газ и, с визгом шин, сбегает от меня, свернув на тёмном перекрёстке.

И это всë?

Всë так просто? Никаких просьб, уговоров, обещаний?

Мои слова были в пустоту... а сейчас пусто внутри.

Стою и, задрав голову, смотрю в небо с россыпью звезд, порционно выдыхаю застрявший в груди ком и борюсь со слезами.

Я всë правильно сделала.

Переключусь на Фабио, выучу итальянский, отучусь на актрису и уеду в Италию, стану там звездой! А Ромка... Останемся друзьями, без всяких иллюзий, касаний, взглядов, поцелуев. Поцелуев…. На мгновение зажмуриваюсь, чтобы отогнать недавние воспоминания.

Глубокий вдох, выдох и.... улыбка!

Соно Вероника! Мольто пьячере!

Уверенно переступаю порог подъезда и тут же замираю. Слышу на нашем этаже голоса, как Никита прощается с родителями, Кариной. Дверь закрывается, и он бодро сбегает по ступенькам.

И не навернется же!

Прячусь под лестничным пролётом в тёмном углу. Ставлю на пол бутыльки. Может, он меня не заметит?

Не дышу. Последние две ступеньки, но Никита не выходит. Он останавливается рядом и, как хищник, слушает воздух. Зажмуриваюсь, наивно, по-детски надеясь, что если я не вижу, то он тоже меня не заметит.

– Меня ждёшь? – он спрашивает полушепотом.

Фокус не удался.

Открываю глаза. Никита всматривается в темноту, и мне приходится рассекретиться, но выхожу я с гордо поднятой головой.

– Наоборот, я не хочу тебя видеть.

– Ревнуешь? – улыбается.

– Никит... у тебя слишком завышена самооценка! Смешно, – изображаю на лице жалость. – Ну, и что ты у нас забыл? – я делаю вид, что ничего не знаю. – Своё мужское достоинство?

Блин, он же сейчас неправильно воспримет эти слова... для него это не про внутренний стержень, а про внешний.

Ну и ладно! Пусть понимает, как хочет.

– С мужским достоинством у меня всë в порядке, заяц! – он приближается с лукавой улыбкой, не оставляя пути отступления.

Так я и думала, неправильно. И снова – заяц!

– Никита, сколько раз мне нужно повторить «отстань от меня», чтобы до тебя дошло, и ты действительно это сделал? И от Карины советую тоже!

Упираясь спиной в стену, я выставляю перед собой руку и останавливаю Никиту, упираясь ладонью в грудь. Слабый, но барьер.

– Зачем повторять, заяц? Просто сдайся, отдайся, как твоя сестра! – он нагло смотрит, скользит взглядом от глаз к губам и обратно. – Она вот, вообще не сопротивляется! – довольно улыбнувшись, он облизывает губы.

Что? Карина не должна так себя не любить. А он… совсем страх потерял, такое заявлять? Смотрю с презрением, а Никита продолжает, пользуясь моей растерянностью:

– Верон, я всё равно возьму своё! – он подносит пальцы к моему подбородку, но я опускаю, не даю коснуться. – А если не возьму, то последнее слово будет за мной. Не люблю проигрывать!

– А может, просто не умеешь? На это тоже нужно мужество! – отталкиваю его от себя, опасаясь, что зайдёт за черту.

Никита усмехается и достаёт из куртки пачку, закуривает сигарету, глядя мне в глаза, и выдыхает дым в сторону, а я пытаюсь понять его мотив:

– Никит! У тебя есть деньги, тачка, смазливая морда лица – любая из местных девчонок с радостью даст тебе то, что ты хочешь, только помани! Но мы тебе, – исправляюсь, зная, что Карина лишь наживка и, как не печально, наживка, глубоко засевшая на крючке. – Я тебе зачем?

– Нее, Верон! Это не то! Вы – совсем другое... Вы, как наркотики. Знаешь, что вредно, опасно и можешь даже умереть, но не попробовать – всё равно, что находиться в постоянной ломке. Карина – мой аперитив перед главным блюдом «Верона по-итальянски».

– Неужели ты думаешь, что с таким напором, у нас что-то будет?

– Так давай попробуем! Можем прямо сейчас.

Он, торжественно улыбнувшись, ловко выбрасывает окурок на улицу, а я собираюсь убежать на лестницу, но Никита хватает за рукав и рывком прижимает к себе.

– Отпусти! – смотрю на руку, а потом нагло в глаза. – Тебе в армии так голову отбили, что ты вообще ничего не соображаешь? Я не буду с тобой ни-ког-да! – шепчу сквозь зубы и пытаюсь освободиться. – Ты не в моем вкусе. Не трать на меня время!