— Отпусти меня! — разъяренной кошкой шипит жена, не позволяя договорить. — Что ты за человек-то такой, Гриша?! Сколько раз я сказала тебе не трогать меня?! — с силой тянет свою ладонь на себя, пытаясь вырваться. — Ты специально добиваешься, чтобы я сейчас забрала детей и пешком отсюда ушла, лишь бы только тебя не видеть, или что?!
Не получив желаемого, она принимается не тянуть, уже дергать, а когда и это не помогает, просто берет и шлепает его от бессилия свободной рукой по голой груди. Не больно, с ее-то комплекцией едва ощутимо даже, просто... Просто страшно. Пиздец как страшно, что теперь будет так всегда. Что она не будет его будить по утрам поцелуем, отвечать на СМС в течение дня о том, как у нее дела, и ждать поздними вечерами с работы, чтобы побыть вместе хотя бы пару минут. Что будет вот так вот чураться его, избегать как огня, не переносить буквально на физическом уровне, когда еще совсем недавно не только на этом самом физическом уровне, но и на других совпадали по всем фронтам.
— Жизнь моя… — на выдохе, с надеждой и просьбой. — Диля, ну, нужно же поговорить, ты же понимаешь.
— Если очень хочется, поговори с братьями, друзьями своими, которые, помнится, тогда вместе с тобой ни в чем себе не отказывали на “сделке”, психолога найми себе, в конце концов. А я все сказала да и ты в тот день, уверена, тоже, просто сейчас признаться себе в этом не можешь, поэтому говорю в последний раз — отпусти меня немедленно! Иначе я, правда, заберу детей и уйду. Не шучу.
Гриша ждет, отсчитывает про себя секунды, медленно разжимает пальцы, надеясь, что вот сейчас, нет, вот сейчас, нет, точно в следующую секунду, случится новогоднее чудо и жена все-таки позволит объясниться, захочет услышать не тот бред, который нес на пьяную голову, и тем более не те ебучие бессмысленные оправдания, что пришли первыми на ум после, когда еще не успел осознать весь масштаб пиздеца, а правду.
Но, нет, стоит только хоть немного ослабить хватку, как жена выдергивает ладонь, пронзает его тяжелым, ненавидящим влажным взглядом, огибает едва ли не по стеночке, лишь бы только никак с ним больше не соприкасаться, и несется на всех парах к двери. Гриша смотрит ей вслед брошенной в лесу в дождь псиной, беспомощно сжимая и разжимая руки в кулаки, перебирает в мыслях кучу вариантов, действий, решений, чтобы Дилару остановить, и с паникой понимает, что ничего из этого не подходит. Совершенно нечего. Потому что изначально проебался по-крупному и делал все не то, не так и не в то время не в том месте. А теперь вот, стоит, как дурак, и только и может, что глазами ее провожать да пытаться себя на месте удержать, чтобы не осложнять.
Нужно придумать что-то еще, пока совсем не стало поздно. Нужно. Только что? Что?! Естественно, не отпускать ее. Нет! Ни за что! Легче выйти на мороз как сейчас есть, в одних трусах, и заснуть сном младенца. Закрыться им что ли в комнате, чтобы, наконец, поговорить нормально? Или…
И, стоит ему только об этом подумать, как Диля, нажав раз на ручку двери, два, три, так ее и не открывает, просто потому что та не поддается.
Попробовав еще раз с большей силой и пылом, но так и не добившись желаемого, она оборачивается к нему и вне себя от злости цедит:
— Кобелев, ты…. Ты… У меня нет слов! Что за цирк ты вечно устраиваешь, а?!
Гриша непонимающе моргает.
— Я?
— Ну, не я же! Почему ты просто не можешь меня услышать?! Думаешь, что вот это… — кивает на дверь. — Тебе как-то поможет? Ни стыда, ни совести, ни мозгов! Открой эту чертову дверь! Сейчас же!
— Жизнь моя, всем, чем хочешь клянусь, я здесь не при ч...
— Да, да, да, а я, как обычно, дура дурой, тебе охотно верю! Ты будешь ее открывать или нет?!
— Э-э-э… — озадаченно чешет затылок, не зная, то ли радоваться неожиданной возможности остаться наедине в замкнутом пространстве, то ли готовиться к жертвоприношению, конечно же, в качестве жертвенного козла во имя женской обиды.
Жена, и без того будучи, мягко говоря, на взводе, сейчас рвет и мечет и, не дождавшись, пока до него дойдут ее слова и он исполнит приказ, со всей силы нажимает на ручку, бьется хрупким плечиком о дверь и болезненно морщится, чего Гриша просто не может перенести.
— Стой-стой, жизнь моя, подожди, — в два шага оказывается рядом с ней. — Ты же сейчас так убьешься…
— Открой. Дверь. Немедленно.
— Хорошо-хорошо, — готов согласиться на что угодно, лишь бы только она не причиняла боль сама себе. — Давай, я посмотрю.
Потирая ушибленное плечо, Дилара отходит в сторону и зорко следит за каждым его движением, но это, к сожалению, не помогает, потому что при близком осмотре и попытках ее открыть дверь не поддалась и ему тоже.
— Кажется, замок сработал, закрылся и….
— Сам? Ты меня, правда, за дуру держишь? Хотя зачем я спрашиваю, если уже и так знаю ответ.
— Я тут ни при чем, честно. Видимо, механизм сработал, когда ты зашла, а я же уже был тут, ты помнишь.
Жена закатывает глаза, ожидаемо не веря ни единому его слову.
— Ладно, хорошо, допустим, мне все равно. Просто открой ее и я уйду.
— Чем? Ключей у меня нет.
Можно, конечно, применить старый проверенный дедовский способ — силу, к тому же и дверь хлипенькая, его напор точно не сдюжит, а еще можно прикинуться идиотом и побыть со своей ненаглядной наедине подольше. И он, безусловно, тот еще мудень и идиот, но не настолько, чтобы хотя бы не попробовать воспользоваться этой возможностью.
— Диль, а, может, это знак? — незаметно делает шажочек к ней, приближаясь. — Знак, что нам нужно поговорить?
Полоснув по нему беспощадным воинственным взглядом, жена выпрямляет плечи, упрямо вздергивает подбородок и, четко проговаривая каждую букву, с больным удовольствием произносит:
— Да, Гриша, это знак, но не для “поговорить”, а как еще одно подтверждение того, что мы разные люди. Где я вижу измену, ты не видишь там ничего из ряда вон выходящего, когда я говорю “не трогай меня”, ты слышишь что угодно и кого угодно, но не меня, когда мне совсем не до шуток, ты ведешь себя как клоун. Жаль, что я поняла это лишь спустя тринадцать лет. Случись это раньше, а лучше всего, если бы, вообще, мы не встретились и не приходилось этого понимать, то я наверняка была бы гораздо счастливее и не участвовала против своей воли в твоем дешевом спектакле. Вот такой вот, дорогой мой в ближайшем времени бывший муж, знак.
Кобелев останавливается как вкопанный, сжимает челюсть, ощущая, как от каждого слова, которыми она отхлестала его, будто пощечинами, его накрывает маревом из негодования, раздражения и ярой, неуправляемой обиды.
Не вижу и не в слышу, значит, да?
Как клоун, видите ли, в дешевом спектакле!
Жалеет она! В ближайшем времени бывший, блядь!
Ага, щаззз! С хуя ли баня пала? Никогда, ебись оно все раком, этому не бывать!
— Не хочешь открывать сам? Хорошо, я сделаю это сама, — спокойно пожимает плечиками она, словно не замечая его состояние, оглядывается и, протиснувшись между ним и дверью, проходит вглубь комнаты.
Берет его лежащий на прикроватной тумбочке телефон подрагивающими пальцами, что выдают ее с головой и дают понять, что все Диля на самом деле прекрасно понимает, замечает и его, как себя, чувствует, просто делает вид, что ей побоку. Затем вводит пароль и, без труда смартфон разблокировав, не на шутку удивляется. Думала, что сменил? Не-е-ет, все тот же, раньше скрывать было нечего, а теперь и подавно. Не ожидала увидеть на обоях ее фото с детьми? Ну, а что? Имеет право, как сходящий с ума в переносном и прямом сейчас смысле по своей семьей муж и отец. Ждала, что он, испугавшись, кинется его у нее отбирать? Смешная какая, надо же. Всю жизнь был готов отдать и отдавал все, только бы она была счастлива, а в эту минуту вдруг переобулся бы?
Ну-ну, пусть думает что хочет. Один раз ее саму, Тагаевых-старших, да блядь всех вокруг убедил, что серьезен? Убедил. На целых тринадцать лет хватило. Значит убедит снова, только на этот раз на всю оставшуюся жизнь!
