Порочный принц (ЛП) - Сен-Жермен Лили

Мое горло тут же снова обхватывает чья-то рука, и я замечаю черты (или, скорее, отсутствие черт) человека, перекрывшего мне кислород. Теперь он одет по-другому: на нем черная толстовка с надвинутым на голову капюшоном, под ней все еще черная балаклава. Капюшон отбрасывает тень на его лицо, и я не могу разглядеть ни черт лица, ни цвета глаз, виднеющихся сквозь отверстия в плотной ткани, ни формы его головы. Ничего. Я перевожу взгляд на его вытянутую руку, на ту, что не сжимает мое горло, и вижу в ней пистолет. Он направлен в угол, откуда доносился голос Рома.

Меня хватают за запястья, отводят их мне за голову, и секундой позже я чувствую, как на них смыкается тяжелый металл. Я пытаюсь пошевелить руками, но они словно прикованы наручниками к столешнице. Здесь так темно, что я едва могу различить что-то, помимо смутных очертаний.

Я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть фигуру в углу.

— Трахни ее, — раздается низкий, искаженный голос парня в толстовке. Он смотрит на фигуру в углу.

Он смотрит на Рома.

Голос моего похитителя неестественно низкий, как будто под черной маской у его рта находится что-то, меняющее звучание. Это нечто среднее между хрипотцой Кристиана Бэйла в «Бэтмене» и скрипучим преобразователем голоса убийцы из фильмов «Крик». Возможно, услышь я его по телевизору, он не показался бы мне таким страшным, но это ведь не фильм, так? Это реальная жизнь. Это происходит наяву. Это не выдумка и не кошмар, от которого можно очнуться.

Это суровая, жестокая правда, и дальше будет только хуже.

— Трахни ее, или это сделаю я, — повторяет низкий голос.

Где-то глубоко у меня в животе зарождается вопль и наполняет комнату. Трахни ее. Конечно, я прикована к столу и не могу сбежать. Конечно, у меня все лицо в крови, и я кашляю каждый раз, когда она попадает в носовые проходы и стекает по горлу. Конечно, на мне одежда, которую дал мне Ром, а сам он стоит в углу в одних боксерах. Конечно.

Ром придвигается к столу.

— Я не буду ее трахать, — бросает он. — И ты к ней не прикоснешься.

В следующий момент происходят три вещи, после которых я понимаю, что все обстоит не так, как я себе представляла. Во-первых, Ром бросается на парня в толстовке. Во-вторых, раздается оглушительный выстрел — парень в толстовке стреляет в Рома, который с грохотом отлетает к стене и сползает на пол, оставляя за собой маслянистую красную полосу.

Нетнетнетнетнет.

В ушах у меня гремит от внезапного выстрела, тембр головореза переходит в ровный звон, от которого у меня стучат зубы и всё остальное заглушается статическим жужжанием. С меня срывают джинсы (джинсы Рома), и я снова оказываюсь обнаженной ниже пояса. Псих в маске не утруждает себя тем, чтобы снять с меня футболку, наверное, потому, что мои руки скованы над головой. Вместо этого он задирает её до самой моей шеи, так что видны мои сиськи. Он зажимает мне рот рукой, чтобы заглушить мои неконтролируемые крики и если раньше я считала отвратительными его оральные ласки, то то, что происходит сейчас — это что-то немыслимое. Кошмар в лице нависающего надо мной безликого мужчины медленно расстегивает ширинку, каждое движение в процессе нашего бессловесного общения — насмешка над тем, что вот-вот должно случиться. Мужчина наклоняет голову набок и слегка ослабляет давление ладони на мое лицо, и каким-то образом я понимаю, что он имеет в виду. Он уберет руку, если я перестану кричать.

Кивнув, я как можно плотнее сжимаю губы, и он отводит руку от моего рта. Я делаю большой глоток воздуха.

— Ты в него выстрелил, — потрясенно поизношу я.

Мой похититель кивает. В ушах у меня шумит словно от помех. Пальцы скользят по моему бедру, с ужасающей скоростью приближаясь к намеченной цели.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я, вытягивая шею. — Я сделаю все, что угодно.

Из-под его маски раздается глухой смешок, по сжимающим мое бедро пальцам побегает вибрация, и все мое тело пронзает ужас, который я еще до конца не понимаю, но знаю, что очень скоро пойму. Мужчина убирает пальцы с моего бедра и скользит ими по моей киске, и я вся напрягаюсь от шока.

— Всё, что угодно?

Я роняю голову на стол, держать ее слишком тяжело.

— Всё, кроме этого.

Затянутой в перчатку рукой он сжимает мне шею, а другой достает что-то из кармана.

Он ко мне еще толком не притронулся, а меня уже всю колотит. Больше всего на свете я боюсь, что меня изнасилуют. Я никогда не беру выпивку от незнакомцев, не гуляю одна по ночам, и за последние восемь лет в моей постели был только один мужчина — Уилл, парень, в которого я была безумно влюблена. Парень, который не стал бы меня уговаривать, если бы у меня пропало желание заниматься с ним сексом. Потому что причина моего самого большого страха не только в том, что я женщина из влиятельной семьи с бесчисленным количеством врагов. А в том, что со мной это уже случалось.

С того дня я по глупости думала, что деньги, фамилия Капулетти, телохранители и моя предельная осмотрительность станут моей гарантией безопасности. В юности со мной случилось кое-что плохое, потому что я была неосторожной. Глупой. Непослушной. Тайная вечеринка, один-единственный стакан чего-то сладкого, напичканного чем-то без моего ведома, и я оказалась легкой добычей. Легким трахом. Девчонкой, которая вырубилась. Девчонкой, которая проснулась в темной комнате без нижнего белья и в крови, где меня взяли против моей воли. Я винила в этом себя, потому что если бы я осталась дома, в постели и спала, как изначально и предполагалось, такого бы точно не случилось.

По крайней мере, так сказал мой дядя Энцо, узнав, что со мной произошло.

Я ему поверила.

Я все изменила, чтобы быть уверенной, что всегда буду в целости и сохранности никто больше не сможет причинить мне такую боль. И самонадеянно чувствовала себя в полной безопасности.

Как же я ошибалась.

Посмотрите, чем все это закончилось.

Надо мной склоняется массивная фигура моего похитителя, заслоняя мне почти весь и без того тусклый свет. Он снимает одну кожаную перчатку и проводит пальцами по моей промежности, затем нежно обводит клитор. Нежно, как любовник. Я извиваюсь, пытаясь избежать прикосновений незнакомого мужчины, но этим лишь усиливаю трение его пальца. Я перестаю двигаться, напрягаю кулаки, мышцы живота, задницу, все.

— Пожалуйста, прекрати, — шепчу я, уставившись в потолок и чувствуя, как из уголков моих глаз скатываются горячие слезы и, стекая по вискам, вместе с кровью впитываются в волосы. Боже, я ненавижу умолять. Это приводит меня в ярость. Я никогда в жизни ни о чем не умоляла, за исключением, пожалуй, сегодняшнего утра, когда просила своего отца не выдавать меня замуж за Джошуа Грейсона.

Грудь сотрясает рыдание, легкие судорожно хватают воздух, нарушая неподвижность статуи, в которую превратилось мое напряженное тело. Паническая атака. Какой, черт возьми, прок от приступа панической атаки, который вот-вот меня накроет?

Хотя, может, если я буду очень часто дышать, то потеряю сознание? Такое уже случалось. Мои отключки редки, но весьма драматичны, особенно когда это происходит посреди похорон, вечеринок или в больничном коридоре, потому что до тебя наконец доходит, что твоя сестра действительно мертва. Ну, а здесь? Если я потеряю сознание, этот мудак, скорее всего, подожжет меня, чтобы снова разбудить.

Тем не менее, в этом и особенность панической атаки. Она незаметно подступает и накатывает на вас. Вот так. Не то чтобы в этом вопросе у меня был выбор. В социальной обстановке могут помочь дыхательные упражнения, на ретрите йоги в Кабо — приложения для медитации, но когда вас в темноте трахает пальцами ваш похититель, предварительно застрелив у вас на глазах другого пленника, приступ паники проходит сам собой, без какого-либо возможного вмешательства.

Его палец почти небрежно касается моего клитора, и я всхлипываю, хватая ртом воздух.

Если он это со мной сделает, я хочу, чтобы мне было больно. Так будет легче. Я не хочу его нежных прикосновений. Не хочу его настойчивых поглаживаний.