Порочный принц (ЛП) - Сен-Жермен Лили

Я перевязываю ее рану бинтами, найденными в аптечке в ванной. Аптечка небольшая, но в ней есть все необходимое — марля, спирт для протирания, суперклей. Ножницы. При взгляде на них у меня загораются глаза. Я как можно небрежнее засовываю их под матрас, пытаясь определить, какую из семи чертовых камер смогу заслонить своим телом. Кто бы за нами ни наблюдал, он, скорее всего, меня видел. Да и пофиг. Как будто от меня ждали, что я сдамся без боя.

Мне нужно заклеить суперклеем рану на бедре Эйвери, чтобы остановить кровотечение. Понятия не имею, не усугубил ли я ситуацию, не продолжит ли она каким-то образом кровоточить внутри, не отравит ли Эйвери суперклей. Она вся дрожит, все ее тело покрыто гусиной кожей. Ее соски кажутся такими твердыми, что могли бы пробить двухстороннее стекло, отделяющее нас от свободы, хотя я очень, очень стараюсь на них не смотреть. Я снимаю футболку и надеваю ее на Эйвери, морщась каждый раз, когда случайно касаюсь свежих синяков, продолжающих проступать на ее бледной коже, словно жуткая акварельная картина.

Все это время девушка кажется безжизненной, ее пульс медленный и слабый. Я пытаюсь притвориться, что мне все равно. Что, если она умрет, это не разрушит того подобия жизни, что у меня осталось. Но, наверное, я тоже лгун. Потому что в глубине души я знаю, что если с ней что-то случится, если она умрет, я, скорее всего, лягу на этот грязный пол, проглочу запрятанные у меня в кармане таблетки и подохну рядом с ней.

Я сижу в углу и смотрю, как она дышит. Здесь так темно, что я не могу ничего толком разглядеть. Только ее мерно вздымающуюся и опадающую грудь — доказательство того, что Эйери все еще жива.

Затем, спустя, как мне кажется, целую вечность, Эйвери Капулетти приходит в себя.

И тут же со страхом в глазах отшатывается от меня. От этого меня охватывает такая досада, какой я не испытывал никогда в жизни. Неужели Эйвери и впрямь думает, что я мог бы причинить ей такую боль?

Да, именно так она и думает, по крайней мере, поначалу.

Потому что, в конечном итоге, в комнату возвращается главный псих этого дурдома в маске и с пистолетом в руке.

И вот тогда начинается настоящий кошмар.

Сначала он берет на мушку меня и припирает к стенке. Затем хватает Эйвери и швыряет ее на стоящий посреди комнаты стол. На ней по-прежнему моя футболка, но теперь еще и джинсы. Я, полуголый идиот, стою в углу, подняв ладони в притворной капитуляции, и смотрю, как он засовывает револьвер ей в рот, причем так глубоко, что она давится.

«Пистолет? Ты засовываешь ей в рот гребаный пистолет?»

Головорез взводит курок, а я присаживаюсь на корточки и протягиваю руку за припрятанными под матрасом ножницами.

Следующая часть происходит как в замедленной съемке. Я что-то ему кричу (уже не знаю, что именно). «Отойди от нее», или «Сука, не трогай ее», или что-то в этом роде. Что бы там ни было, я двигаюсь к нему с ножницами в руке, каждый мускул моего тела напряжен и готов к атаке. У меня есть разгон. Есть скорость. А в руке оружие.

И тогда мир взрывается.

Не весь мир, понимаете? Только мой. Пистолет больше не во рту у Эйвери. Он направлен на меня, и выстрел с силой отбрасывает меня к стене.

Пуля входит в мою плоть, и я прикусываю язык. Ощущаю во рту вкус крови, а из мерзкой дыры в моем обнаженном плече хлещет кровь. Я падаю, словно тряпичная кукла, задыхаясь от боли, мысли пульсируют в такт с биением сердца.

Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.

Для меня это плохо. Я могу умереть. Но для нее еще хуже. В нежности есть жестокость, и, кем бы ни был этот мужик, он это ей показал. Я хочу пошевелиться. Хочу ее спасти. Но все, что могу сделать, это смотреть.

Меня подстрелили. Меня подстрелили. Меня подстрелили.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ЭЙВЕРИ

Я просыпаюсь от того, что чьи-то грубые руки поднимают меня на ноги. В первую долю секунды моего пробуждения я забываю, что произошло. Я в полном смятении и ничего не понимаю — где я, что происходит, кто меня схватил. Инстинктивно я замахиваюсь сжатым кулаком, намереваясь ударить того, кто меня держит.

«Почему я ничего не вижу?»

Мой кулак ударяется о что-то, похожее на твердую, обтянутую тканью скулу, и держащий меня человек, кряхтит от боли. Это радует. Но моя радость длится недолго, поскольку появившийся из ниоткуда кулак наносит ответный удар прямо мне в нос. Я задыхаюсь от внезапной острой боли, из моих ноздрей хлещет кровь, и на мгновение мне не слышно ничего, кроме статического гула.

— Эй! — слышу я протестующий мужской голос.

Ром. Это Ром. У меня все еще звенит в ушах, и его голос раздается откуда-то издалека. Как будто я под водой. Как будто я тону. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Это похоже на кошмар, который снится мне почти каждую ночь. Кошмар, в котором тону я, а не Аделина, и Ром Монтекки сжимает в кулак мои волосы, удерживая меня под водой, пока я не сделаю вдох и мои легкие не зальет холодной водой.

— Оставь ее в покое! — ревет Ром.

Странно.

Разве это не Ром должен был меня бить? А не защищать? Разве моя боль не доставила бы ему удовольствие?

У меня нет времени об этом подумать, поскольку я чувствую, как меня хватают за горло чьи-то руки и куда-то тащат.

— Не трогай ее. Не трогай ее, мать твою!

Пальцы в перчатках сжимают мне щеки, заставляя открыть рот. Я пытаюсь стиснуть зубы, закрыть рот, но, кем бы ни был этот парень, он слишком силен, а я слишком накачана наркотиками, чтобы быстро среагировать. Межу моими зубам протискивается что-то холодное и металлическое. Я не понимаю, что это, пока не слышу щелчок.

— Пистолет!? — кричит Ром, и в тот же момент я понимаю, что да, у меня во рту пистолет. Револьвер. Щелчок — это взведенный курок.

«У меня во рту заряженный пистолет».

Я скулю в холодный, скрежещущий по моим зубам ствол и пытаюсь сдержать рвотный позыв.

«Почему я ничего не вижу? Я что, ослепла?»

— Ты суешь ей в рот пистолет? — эхом разносится по тесной комнате голос Рома.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно. Я никогда раньше не задумывалась о том, каков на вкус ствол пистолета, но даже если бы и задумалась, то не смогла бы представить себе такого. Металл холодный и, когда мой похититель проталкивает его меж моих губ, он отвратительно клацает мне по зубам. Я чувствую во рту маслянисто-металлический привкус и впервые поражаюсь тому, насколько вкус оружия похож на вкус крови.

— Господи, оставь, блядь, ее в покое, — сквозь стиснутые зубы цедит Ром. И я слышу нотки паники в голосе, который до этого был спокойным.

Какое уж тут спокойствие. Только не здесь. Сейчас мы в диких условиях. Пистолет внезапно исчезает у меня изо рта, и я судорожно вдыхаю воздух, даже не подозревая, что мне так его не хватало.

Мне на горло снова ложится чья-то рука. Я быстро моргаю, почему я ничего не вижу? Я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, что происходит.

На ресницах какая-то ткань. У меня снова завязаны глаза, материал эластичный и податливый. Вот почему я ничего не вижу. Я хочу сопротивляться, пинать и царапать эти грубые, сжимающие мое горло руки, но даже дышать очень тяжело. Всю свою энергию я вложила в тот единственный удар и теперь вот-вот снова потеряю сознание.

Мои молитвы услышаны, руки меня отпускают. На долю секунды я зависаю в воздухе, а затем приземляюсь на что-то твердое и плоское, ударившись об него затылком. Та миллисекунда, пока я парю в воздухе, пока падаю, как в замедленной съемке, похожа на блаженство, и с моих губ срывается стон облегчения. Руки моего похитителя больше меня не сжимают. Но мое падение прерывает твердая поверхность того, что кажется столом, выбивая из меня дух. Я лежу в неуклюжей позе, мои ноги согнуты в коленях и свисают с края того, что, по всей видимости, является столом или столешницей. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю руки к лицу и срываю с глаз повязку.