Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

— Кажется, всё сразу.

Пашка заржал.

— Тогда точно после праздников. На трезвую голову такое лучше узнавать.

Я сбросил звонок и долго стоял молча.

После праздников. То есть пока — всё то же самое.

Ждать. Снова ждать.

Я уже ненавидел это состояние. Эту беспомощность. Эту кашу в голове, где правда и ложь перемешались так, что не разобрать.

36. Юля

Тётя Таня принесла конверт и коробку вечером.

Я сидела на кухне, делала вид, что режу хлеб, хотя на самом деле уже минут пять просто водила ножом по одному и тому же месту. Хлеб крошился, кошка Фрося, сидевшая на подоконнике, смотрела на меня с осуждением.

Нож тупой? Или руки из жопы? Или просто внутри такая каша, что даже хлеб не поддаётся.

— Юль, — сказала тётя Таня с порога, стряхивая снег с валенок. — Тут тебе подарок передали.

Я подняла голову. Внутри что-то ёкнуло ещё до того, как я увидела конверт.

— Кто?

Тётя Таня посмотрела на меня так, что я сразу поняла. Всё поняла. До того, как она открыла рот.

Марков.

Сердце дёрнулось. Глупое, предательское. Ему бы лежать спокойно, обиженным, гордым, закалённым московскими передрягами и Кулясовым с его семью сутками. А оно как собака на звук ключей: он? Он? Он вспомнил? Он заморочился? Он понял?

— Не смотри на меня так, — буркнула тётя, вешая пальто на крючок. — Я не почтальон Печкин, мне тоже не по себе.

Она положила на стол конверт — плотный, белый, без подписи — и коробку. Аккуратную. Не от них, явно переупаковывали, чтобы было красивее.

Я посмотрела сначала на конверт. Потом на коробку.

— А что там?

— Зарплата. И подарок.

Я взяла конверт. Внутри были деньги. Нормально так. Не копейки, не подачка. За эти дни, за работу, за мои нервы, за то, что меня выставили воровкой — конечно, мало. Никакие деньги не компенсируют того, как он на меня смотрел. С сомнением. С недоверием. Как на чужую.

Но для жизни — очень кстати. Сидеть на шее у тёти Тани мне не хотелось. Она и так меня приняла без вопросов, без лекций, без этого мерзкого взрослого: «А я же говорила».

Но одно дело пожить пару дней, прийти в себя, перевести дух. Другое — стать очередной кошкой в её доме. Только без шерсти и с чемоданом проблем.

— Деньги бери, — сказала тётя Таня, садясь напротив и подперев щёку рукой. — Это честно заработанное.

— Я и не спорю, тёть Тань.

Хотя внутри спорила. Всё во мне спорило. Деньги от него брать не хотелось. Хотелось швырнуть обратно. Желательно ему в лицо. Желательно при Ирине. Желательно так, чтобы колье с сапфирами само выпрыгнуло из её кармана и призналось: «Меня подбросили, простите, я не виновато, это всё она».

Но я взяла. Потому что гордость гордостью, а жрать что-то надо. Вдруг снова уехать куда-то придётся?

В коробке я обнаружила коньки.

Белые. Красивые. Аккуратные. С мягкой меховой отделкой внутри. Не дешёвые, не «лишь бы было».

Я даже дышать перестала на секунду. Воздух застрял где-то в горле, не выходил, не входил. Только стук сердца в ушах.

— Вот гад, — сказала я тихо.

— Почему гад?

— Потому что они красивые, — я провела пальцем по блестящему лезвию. — Рука не поднимется выбросить.

Я положила конёк обратно в коробку. Закрыла крышку.

— Юль, — осторожно сказала тётя Таня. — Ты как?

— Нормально.

— А если честно?

— Если честно, хочется этими коньками ему по голове дать, — я усмехнулась криво. — Сильно. Несколько раз. С размаху.

— Понятно. Мужчины иногда долго доходят.

— Он директор завода, тёть Тань, а не улитка.

Она пожала плечами.

— Заводом управлять легче, чем с чувствами разбираться. Там — цифры, планы, отчёты. А тут — дела сердечные.

В ту ночь я поставила коробку у кровати. Не спрятала. Не задвинула подальше, в самый тёмный угол, где я прятала свои надежды. Поставила так, чтобы видеть.

— Не радуйся, Пономарёва, — мысленно говорила я сама себе. — Это просто вещь. Просто подарок. Может, он так вину откупает. Может, ему совестно. Может, Ирина подсуетилась: подари ей какой-нибудь пустячок, Ванечка, чтоб не мучиться.

А потом другая мысль, тихая, крадущаяся:

— Но он помнил размер.

И всё. Снова по кругу. Снова надежда. Снова боль.

Новый год мы встретили вдвоём с тётей.

Салат, курица, мандарины, телевизор с голубыми огоньками. Кошки, которые пытались украсть всё, что не было приколочено.

— За Новый год, — сказала она, поднимая бокал. — Чтобы старое дерьмо осталось в прошлом году.

— Хороший тост, — кивнула я.

— Я старалась.

Мы чокнулись. Я улыбалась. Честно старалась. Ела мандарин, смотрела на экран, где все были блестящие и радостные, обнимались, целовались, загадывали желания. Думала только об одном.

Позвонит? Ну хотя бы в двенадцать. Ну хотя бы сообщение пришлёт «С Новым годом». Два слова. Можно даже без смайлика.

Ничего.

В двенадцать начали орать фейерверки. За окном кто-то радостно матерился, поздравлял соседей, хлопала петарда, кошки дружно исчезли под диваном. Я стояла у окна, смотрела на разноцветные вспышки и думала: он сейчас там, в своём доме. С ёлкой. С камином. С Ириной. Может, они тоже шампанское пьют. Может, он смотрит на неё и думает, что всё правильно. А может, он тоже смотрит в окно и думает обо мне.

Но это уже неважно. Потому что он не позвонил. Не написал. Не приехал. Значит, не думает.

— С Новым годом, моя хорошая, — сказала тётя Таня и обняла меня.

Я прижалась к ней и вдруг чуть не разревелась. В последний момент сдержалась — только скулы свело и в носу защипало.

— С Новым годом.

Новый, ага. Только сердце почему-то осталось в старом. В чужом доме, возле ёлки, которую я сама наряжала. Возле пледов, которые я раскладывала. Возле свечей, которые я зажигала. Возле мужчины, который смотрел на меня так, будто я была единственной на свете. А потом выключил тот самый свет.

Прошёл день. Потом второй. Потом третий.

От Маркова — ни слуха, ни духа. Ни звонка. Ни сообщения. Ни «Юля, прости». Ни «Юля, вернись». Ни даже «ты забыла у меня свою дурацкую резинку для волос».

Ни-ху-я.

Я сначала ждала красиво. С достоинством. Типа мне всё равно, просто телефон рядом на всякий случай. Мало ли, экстренный случай.

Потом злилась. Ходила по кухне, гремела кастрюлями, ругалась с кошками, доказывала тёте Тане, что «он мне вообще никто, просто придурок с деньгами».

Потом снова ждала. Сидела у окна, смотрела на дорогу. Слушала, как заводится у соседей «буханка», как лает чья-то собака где-то вдалеке. Всё ждала — не свернут ли к дому знакомые фары.

Потом убеждала себя, что Марков занят. Что праздники. Что у него там Ирина с её трагедиями. Что ему нужно время.

А потом поняла: если мужчине нужна женщина — он найдёт время. Он не появился, значит, не хотел.

Вот и всё.

37. Юля

Машка меня всё-таки добила.

Она звонила несколько раз. Сначала справлялась о здоровье. «Ну что, больная наша, жива?» — «Почти». — «Температура есть?» — «Есть желание умереть, считается?» — «Считается, но не уважительная причина. Лечись». Потом поздравила с Новым годом. Голос у неё был бодрый, звенящий, такой, от которого сразу хочется или веселиться, или убиться об стену. Потом снова позвонила. Потом написала. Потом опять позвонила.

И всё аккуратно, вежливо, но с одной и той же мыслью, которая торчала из каждого сообщения, как гвоздь из доски: «Когда гадать будем?»

Приближались Святки, а Святки для Машки были не просто датами в календаре. Это было святое. Это как Новый год, день рождения и распродажа косметики в одном флаконе. Ей нужно было знать будущее. Срочно. Прямо сейчас.

Водить её за нос стало уже некрасиво.

Я сидела на тётиной кухне, смотрела на телефон и понимала: хватит. Нельзя вечно делать вид, что у меня тут дела поважнее. Нельзя вечно врать, что болею. Нельзя вечно прятаться за чужими спинами, надеясь, что всё само рассосётся.