Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Запах. Знакомый, родной, успокаивающий коктейль: лавандовый антисептик, дорогие краски для волос, терпкий аромат профессионального лака, едва уловимая сладость шампуня. Воздух ее империи. Здесь все было под контролем.

Она включила небольшую лампу над своим рабочим местом в углу зала. Свет падал конусом на зеркало в роскошной раме и на инструменты, разложенные с хирургической точностью: щетки, ножницы, фен.

Елизавета скинула мокрый плащ, бросила сумочку на кресло клиента. Изумрудное платье теперь казалось чужим, пропитанным запахом чужих духов, чужих взглядов, чужих поцелуев. Она расстегнула его на спине, сбросила на пол, словно сбрасывая шкуру только что прожитого кошмара. Осталась в элегантном, дорогом белье и чулках. В отражении зеркала мелькнуло ее тело — все еще сильное, подтянутое, с волей, высеченной годами дисциплины. Но сейчас оно дрожало. Мелкой, неконтролируемой дрожью, идущей из самых глубин.

Двадцать пять лет. Слова стучали в висках, как молот. Не годы. Жизнь . Целая жизнь, выстроенная на песке иллюзий. Каждый смех, каждая ссора, каждая победа над трудностями — все оказалось фарсом. Подпитанным ложью человека, который спал рядом, целовал ее, называл сильной. Сильной... Горькая усмешка исказила ее губы. Да, сильной. Достаточно сильной, чтобы не сломаться при виде мужа, целующего в три часа дня куклу с платиновыми па́клами. Достаточно сильной, чтобы выставить эту куклу на позор. Достаточно сильной, чтобы заплатить за разбитый фужер.

Мысли текли, как ледяные ручьи. Первая и главная мысль была о детях. Дети. Миша. Катя. Боже, дети. Сердце сжалось в тисках холодного ужаса. Как им сказать? Когда? Что останется от образа отца? Она представляла Катины слезы, Мишину сжатую челюсть, его молчаливую ярость. Они были ее слабым местом. Единственным, что могло пробить броню. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня они не должны видеть ее такой — разбитой изнутри, даже если снаружи она держалась. Им нужна была крепость. Она будет этой крепостью. Для них. Завтра. А сегодня... сегодня она должна стать мечом.

Невольно я вспоминла и Бориса. Его холодные глаза в ресторане. Выражали н астороженность. Расчет. Он уже просчитывал ходы. Юристы? Финансы? Репутация? Он думал, что знает ее — сильную, но в рамках их договора. Он не знал эту Елизавету. Ту, что могла схватить любовницу за волосы и выставить как мусор. Ту, чья ярость была не огненной, а ледяной, сжигающей дотла.

И эта блондинистая подстилка. Анна. Жалкая, размазанная кукла. Не достойна даже гнева. Всего лишь инструмент в его руках. Орудие, которым он нанес удар. Сотру его репутацию. Его бизнес. Его холодную уверенность. Его нужно стереть до его жалких корней — цинизма, алчности, трусости, прикрытой силой.

Ее взгляд скользнул по безупречным рядам кресел, по полкам с дорогой косметикой, по зеркалам. "lunasol". Не просто бизнес. Оплот. Платформа. Здесь она была королевой. Здесь ее уважали, боялись, ценили. Здесь были ее верные мастера, администратор. Ее люди. Ее ресурс. Салон был не только доходом. Он был информацией, связями, возможностью контролировать образы и… репутации. Как репутацию Бориса? Мысль щелкнула, как тумблер. Да. Здесь будет штаб. Здесь начнется контрнаступление.

Она открыла сумочку. Вынула кошелек. Тот самый. Его деньги. Толстая пачка купюр. Не ее сбережения. Его. Заработанные в компании, которую они строили вместе. На которые он, видимо, начал содержать Анну. На которые покупал ей платья, духи и платил за эти жалкие па́кли. Гнев, черный и липкий, подкатил к горлу. Она сглотнула. Нет. Эти деньги теперь были ее оружием. Топливом для войны. На адвоката. На то, чтобы сделать салон еще сильнее, еще заметнее. Чтобы ее имя звучало громче его. Чтобы каждый рубль Бориса работал против него.

Дрожь в теле не утихала, но теперь она была от адреналина. От холодной, бешеной энергии, ищущей выхода. Она подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза своему отражению. Глаза были огромными, с расширенными зрачками, с темными кругами под ними. Но в них не было слез. Была пустота. И в глубине этой пустоты — стальное ядро решимости.

Не плакать. Плакать — значит дать ему победу. Значит показать слабость. Сильная женщина. Она была сильной. И будет. Для себя. Для детей.

Она взяла свой рабочий телефон. Тот, что знали клиенты, поставщики, ее юрист. Нашла номер. Сергей Петрович Макаров. Лучший адвокат в городе. Хладнокровный, беспринципный, дорогой. Идеально.

Палец завис над кнопкой вызова. Сердце бешено колотилось, но рука была твердой. Она посмотрела на свое отражение в черном экране телефона. На бледное лицо с горящими глазами. .

Она нажала кнопку. Поднесла телефон к уху. Звонок прозвучал громко в тишине салона. Один гудок. Два. Три. Затем — спокойный, ровный голос в трубке:

— Макаров слушает.

Голос Елизаветы прозвучал в ответ ровно, низко, без тени дрожи. Профессионально. Деловито:

— Сергей Петрович, это Елизавета Киреева. Мне срочно нужна ваша помощь. У меня… семейная ситуация. Требующая немедленного и максимально жесткого реагирования. Я готова обсуждать условия. Сейчас.

Пауза. Она услышала его спокойное:

— Я вас слушаю, Елизавета. Что случилось?

Елизавета сделала глубокий вдох. Каждое слово было стальным гвоздем, вбиваемым в гроб ее прежней жизни:

— Я хочу развода, Сергей Петрович. На моих условиях. И я хочу, чтобы мой муж, Борис Киреев, заплатил за все. За все. Без скидок. Без пощады. Это война.

Она выдержала паузу, давая словам достичь адресата. Ее взгляд был прикован к своему отражению в темном окне салона. Потом добавила с ледяной четкостью:

— Вы ведете войны, Сергей Петрович?

Глава 5

Влажное от дождя изумрудное платье тяжелым комом лежало на полу, а Лизу облегал прохладный шелк домашнего костюма. Она положила трубку, и последние слова адвоката повисли в пространстве, сгущая его, как чернила, пролитые на белую скатерть. Единственная лампа над ее рабочим местом вырезала из мрака островок света, где лежали ее инструменты — стальные щупальца ножниц, флаконы с таинственными зельями, ее собственное отражение в огромном зеркале. Она стояла, впиваясь пальцами в прохладную гладь черной гранитной стойки, похожая на вырезанную из мрака статую богини мести. Под маской невозмутимости бушевало море ледяной ярости, сдерживаемое лишь стальной волей.

Внезапно, беззвучно, на нее накатило воспоминание. Не картинка, а волна ощущений: терпкий запах старой бумаги университетской библиотеки, смешанный с кислинкой дешевого растворимого кофе и чем-то другим — чистым, молодым, его. Солнечный пыльный столб, пронизанный миллиардами золотых пылинок. Гулкий грохот падающей стопки книг. Ее вскрик. И затем — шершавость его рубашки под ее пальцами, внезапный, обжигающий жар его ладони, накрывшей ее руку на обложке книги… Искра, пробежавшая по нервам. Потом — шероховатый пластик стола в душной столовой, тепло керамической кружки в ее руках, и его глаза. Карие, глубокие, как осенний омут, пылавшие тогда огнем. Не просто амбициями — ненасытной жаждой жизни, вызова, ее. Взгляд, пожирающий с восхищением. «Мы завоюем этот мир, Лиза! Вместе!» Его пальцы, сжимающие ее руку — клятва, выжженная на кости.

Настоящее ворвалось ледяным клинком, разрывая сладкий морок. Не его запах. Духи ее. Дешевые, приторные, въевшиеся в память вместе с ароматом дорогого стейка и горьким привкусом измены. Его глаза сегодня. Те же карие бездны. Но огонь погас. Остался лишь лед. Отполированный, мертвенный. Лед, скользнувший по ней с безразличием, прежде чем утонуть в пустоте наглого взгляда той… куклы. С ее платиновыми па́клами, дешевыми, как побелка на заборе, и глазами пустыми, как выжженная солнцем степь. Ощущение не его руки, а его взгляда — ласкающего костяшки пальцев другой — подняло волну тошноты. Он променял двадцать пять лет огня, борьбы, их крепость, детей — на этот жалкий фасад? Унижение было не душевной раной, а физическим ожогом на самой сердцевине бытия.