Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Она резко открыла глаза. В зеркале смотрела не девушка из пыльной библиотеки. Смотрела воительница с бездонными глазами, полными боли, и челюстью, сжатой до хруста. Ярость сжалась в алмаз. Ты выбрал куклу. Ты получишь сполна.

Тишину разрезал звук ключа. Неповторимый скрежет в замке служебной двери. Знакомый до боли. Знакомый до тошноты. Он.

Лизу пронзило током. Сердце замерло, а затем рванулось в бешеный галоп, колотясь о ребра, как птица о прутья. Он. Осмелился прийти сюда? В ее святилище? Сейчас? Адреналин влился в кровь ледяной иглой. Она не шелохнулась, лишь медленно, с величавым спокойствием королевы перед казнью, повернула голову к двери.

Дверь открылась беззвучно, плавно, как в кошмаре. В проеме, залитом тенями узкого коридора, стоял Борис. Монументальный, в том же безупречном пиджаке, что и в «Лазурите». Его лицо — каменная маска. Ни морщинки стыда, ни тени смущения. Только холодная, сосредоточенная мощь хищника, ступившего на чужую территорию. Его взгляд скользнул по полумраку, по сброшенному на пол изумрудному платью — символу сегодняшнего позора, — и наконец уперся в нее. В Лизу. В ее почти обнаженную фигуру, подсвеченную сзади, в ее глаза, пылавшие в полутьме холодным синим пламенем. В его взгляде не было ни вожделения, ни стыда. Был расчет. И глубочайшее, леденящее презрение.

— Лиза, — его голос прозвучал низко, ровно, без единой эмоциональной ноты, как диктовка протокола. Он шагнул внутрь, дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком. Запах его дорогого, тягучего одеколона вторгся в святая святых ароматов салона, создавая диссонансную какофонию. — Нам надо поговорить. Цивилизованно. Без истерик.

Он не извинился. Не спросил, как она. Не выразил ни капли беспокойства. Просто вынес приговор необходимости разговора. Как будто не было ресторана, страстного поцелуя на виду у всех, публичной казни его любовницы. Как будто он вошел в переговорную.

Лиза не ответила. Она выпрямилась во весь свой рост, чувствуя, как напрягается каждая мышца, как рыжие кудри, подсвеченные лампой, образуют нимб ярости. Она позволила тяжести своего молчания нависнуть в воздухе. Ее взгляд, острый как лезвие бритвы, скользил по нему, изучая врага, осмелившегося нарушить границы ее крепости.

Борис приблизился, остановившись на границе света и тени. Его крупная фигура отбрасывала тень, накрывающую ее.

— То что произошло в «Лазурите» было… неуместным, — начал он, тщательно подбирая слова, как ювелир огранку. — Нелепым. Ты поставила себя в дурацкое положение. И меня. — Он сделал крошечную паузу, его глаза, холодные и нечитаемые, буравили ее. — Анна не заслуживала такого обращения. Она… случайность. Проблема, которую я решу.

Слово «проблема», брошенное так легко, так цинично по отношению к женщине, с которой он только что страстно целовался, ударило Лизу сильнее любой пощечины. Оно обнажило всю глубину его падения, всю мерзость его натуры. Анна была не человеком, не чувством — проблемой. Как сломанный кран или протекающая крыша. Гнев внутри Лизы, холодный и сконцентрированный, вспыхнул ослепительной белизной.

Она не закричала. Не бросилась. Она медленно, с ледяной театральностью, оторвала ладонь от стойки. Ее движение было плавным, как у змеи. Она протянула руку к своей сумочке, лежавшей на кресле клиента. Ее пальцы, тонкие и сильные, нащупали внутри кошелек. Открыла его. Вынула пачку денег. Толстую. Тех самых, его денег. Заработанных на их общих мечтах, потраченных на ее духи, ее платье, ее жалкие па́кли.

Она выдернула одну купюру. Шершавая бумага. Символ его власти, его лжи. Не глядя на него, уставившись куда-то в пространство за его плечо, она поднесла купюру к свету лампы. Водяные знаки, защитные нити — знаки подлинности фальшивой жизни. Пальцы ее правой руки сжали бумагу. Левой. Напряглись сухожилия.

Резкий, громкий звук рвущейся бумаги разорвал тишину салона, как выстрел. Она разорвала купюру пополам. Не быстро. Медленно, с ощутимым усилием, чувствуя, как рвутся волокна. Потом еще раз. И еще. Пока в ее руке не оказались лишь мелкие, бесполезные клочки.

Она раскрыла ладонь. Белые обрывки, похожие на лепестки мертвого цветка, посыпались на черный гранит стойки.

Только тогда она подняла глаза на Бориса. В ее взгляде не было триумфа. Была бездна. Ледяная, безвозвратная пустота.

— Вот твое решение, Борис, — ее голос был тихим, шелестящим, как ветер над могилой. — И моё. Война объявлена. Выход там же, где вход. Ключ можешь оставить в замке. Он мне больше не нужен.

****

Добавляйте книгу в библиотеку и жмите кнопку ⭐️ Мне нравится, чтобы больше людей увидело книгу https:// /shrt/9xme

Глава 6

Звук рвущейся бумаги растворился в гулкой тишине салона. Белые клочки, как лепестки ядовитого цветка, лежали на черном граните стойки. Лиза стояла, повернувшись спиной к Борису, ее взгляд прикован к собственному отражению в зеркале. В нем не было ни страха, ни сомнения — только ледяная, абсолютная пустота, за которой скрывался вулкан решимости.

Воздух трещал от напряжения. Запах его дорогого одеколона, смешавшись с ароматом лаванды и рваной бумаги, создавал удушливую смесь.

За ее спиной — тишина. Не растерянная, не взбешенная. Взвешенная. Тишина хищника, оценивающего силу и намерения противника.

Лиза чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, сканирующий. Она не шевелилась, выдерживая паузу, как выдерживают удар. Ее поза — прямая, плечи отведены назад, рыжие кудри, подсвеченные лампой, — был немым вызовом. Твой ход, Борис. Сделай его.

Щелчок. Тихий, но отчетливый. Звук ключа, брошенного на какую-то поверхность — возможно, на ту же стойку, рядом с ее сумочкой. Небрежно. Как выкидывают мусор. Жест, говорящий: Я хозяин здесь, когда захочу.

Затем — шаги. Твердые, мерные, без тени спешки вглубь салона. Мимо рядов кресел, замерших в полумраке как немые свидетели. Лиза видела его отражение в зеркале. Он шел неторопливо, его мощная фигура казалась еще больше в сумраке, взгляд скользил по полкам с элитной косметикой, по хромированному оборудованию, по безупречной чистоте ее империи. Не как гость. Как собственник… Ищущий слабые места жертвы.

Он остановился у большого зеркала в конце зала. Повернулся. Его лицо, освещенное теперь слабым светом из окна, все так же было каменной маской. Но в глазах, таких же карих и глубоких, что и в день их встречи, горели не угли, а глубины океана перед штормом. Темные, нечитаемые, таящие скрытую мощь. Он смотрел не на нее, а сквозь ее отражение, будто видя балансы, рычаги влияния, схемы будущих ударов.

— Разорванные бумажки, Лиза? — Его голос прозвучал низко, почти бархатисто, но в нем вибрировала стальная струна. Никакого прежнего дикторского равнодушия. Было разочарование стратега. Презрение не к ней, а к тактике. — Детский сад. Деньги — бумага. Их печатают пачками. Сжигают. Разбрасывают. — Он сделал маленький, но властный шаг вперед, его тень удлинилась, почти слившись с ее силуэтом в зеркале. — Сила не в жестах. Сила — в контроле. Ты всегда это знала. Или забыла, играя в мстительную фурию? Это не ты.

Его слова не задели. Они лишь подтвердили ее правоту. Он играет на своем поле — поле холодного расчета и власти. Лиза медленно, с королевским достоинством, повернулась, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Расстояние между ними — полсалона — было минным полем, пронизанным невидимыми нитями ненависти и былого доверия.

— Контроль, — ее голос был тихим, но резал тишину, как алмаз стекло. Она не отвечала на его упрек. Констатировала факт. — Ты потерял его, Борис. Когда позволил себе эту… слабость. — Она не назвала Анну по имени. Не удостоила. — И когда вошел сюда, думая, что ключ дает право. — Ее взгляд упал на белые клочки на стойке. — Это не жест. Это символ. Твоего падения. Морального. Ты больше ничего не контролируешь. Особенно меня.

В глазах Бориса мелькнуло что-то. Интерес. Как у шахматиста, увидевшего неожиданный, но потенциально уязвимый ход противника. Уголки его губ дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.