Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Он не хотел разрушать семью. Он искренне верил, что сможет совмещать — быть примерным мужем дома и получать свою долю риска и восхищения на стороне. Он считал себя достаточно умным, чтобы управлять двумя реальностями.

Он жестоко ошибался. Однажды игра перестает быть игрой. Иллюзия рассыпается, обнажая неприглядную правду. И теперь, сидя в своем пустом кабинете, он понимал: та ночь под дождем, та улыбка в баре, то мимолетное искушение — стали самой роковой ошибкой в его жизни. Цена за несколько часов мнимой свободы оказалась слишком высокой. Он потерял все.

Глава 44

Я сижу один. Тишина в этом дурацком доме, который я когда-то считал символом своего успеха, теперь давит на уши. Она густая, тяжелая, как ватное одеяло. Я её ненавижу.

Раньше тишины не было. Были Катин смех и топот ног по паркету, когда я возвращался с работы. Были споры с Мишкой-подростком, который уже тогда смотрел на меня умнее, чем я сам. Было тихое шуршание кистей Лизы, ее сосредоточенное дыхание, когда она писала очередной этюд, и запах скипидара, который я будто бы чувствую сейчас.

А теперь — ничего. Только гул холодильника и отдаленные звуки города, который живет без меня.

Из-за чего? Из-за чего всё?

Я зажмуриваюсь, и перед глазами встает она. Анна. Не та истеричная, с перекошенным от злости лицом, что орала на меня в ресторане. А та, первая. В баре. Умная, ухоженная, пахнущая дорогим парфюмом, в котором нет ни нотки домашней выпечки или красок. Она смотрела на меня так, будто видела не Бориса-мужа, Бориса-отца, а просто мужчину. Сильного. Успешного. Желанного.

И мне это понравилось. Признаться сейчас в этом самому себе — горько и стыдно. Но это правда. После пятнадцати лет брака, после детских пеленок, родительских собраний, ипотеки и бесконечных бытовых забот её взгляд был как глоток крепкого спиртного после долгой сухой диеты. Опьянил мгновенно.

Я не собирался ничего рушить. Честно. Мне казалось, я все контролирую. Что это просто такая отдушина. Что Лиза ничего не узнает, детям не будет причинено боли, а я… я получу то, чего мне не хватало. Глупость. Самоуверенная, мужская, идиотская глупость.

Я был не мужчиной. Я был мальчишкой, который решил, что ему можно всё.

А теперь я сижу здесь. Один. Дочь смотрит на меня глазами, полными предательства. Сын говорит со мной сквозь зубы, как с чужим. А жена… Лиза. Она смотрела на меня таким ледяным, ровным взглядом. Без ненависти. Без любви. Как на пустое место.

И всё из-за этой истории с Анной.

Еще и эта беременность.

Мысль об этом заставляет меня сжаться. Ребёнок? Мой ребёнок? Раньше эта мысль могла бы вызвать панику, смятение. Сейчас она вызывает лишь одно — жгучую, тошную потребность докопаться до правды.

Я не верю ей. Не верю после всего этого цирка. Но просто отмахнуться нельзя. Нужны факты. Доказательства. Я должен знать наверняка.

Я беру телефон. Палец сам находит номер в записной книжке. Не её. Номер человека, который может проверить. Который докопается.

— Алло? — говорю я, и мой голос звучит хрипло и устало в гнетущей тишине. — Это Борис Киреев. Мне нужна информация. Одна особа… Да, проверить всё. Особенно медицинские факты. Да, срочно.

Вешаю трубку. Опять тишина. Она теперь будет самой страшной пыткой — тишина в ожидании правды, которую я сам же и породил.

Глава 45

Я сижу на краю кровати и смотрю, как спит Катя. Дыхание у нее ровное, уже не срывается на прерывистые всхлипы. На щеках еще видны следы слез, но на лице — покой. Хрупкий, но покой. Я поправляю одеяло, и моя рука сама по себе тянется погладить ее волосы. Такие шелковистые, совсем детские. Как же я по ним скучала.

В груди — странное, двойственное чувство. С одной стороны — острая, физическая боль за нее. За ту боль, что ей пришлось пережить. Из-за чего? Из-за чужой глупости, чужого эгоизма. Из-за того, что ее детский мир, который я так старалась оберегать, оказался разбит вдребезги. И мне хочется кричать от бессилия. Кричать на Бориса, на его мать, на всю эту несправедливость.

Но с другой стороны… С другой стороны, тихое, светлое чувство, которое пробивается сквозь всю эту боль, как первый росток сквозь асфальт. Она здесь. Моя девочка дома. Под одной крышей со мной. Ее не нужно выпрашивать, выменивать на часы визитов, утвержденные психологом. Она просто здесь. Дышит рядом. И это — главное. Единственное, что имеет значение в эту секунду.

Я выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Мой телефон лежит на кухонном столе и мигает экраном. Пропущенные вызовы. От Ирины Викторовны, конечно. И… от Бориса. Я смотрю на его имя, и во рту появляется горький привкус. Нет. Не сейчас. Сегодня никаких разговоров. Никаких выяснений отношений. Сегодняшний вечер принадлежит не ему. И не мне. Он принадлежит моей дочери. Он должен быть тихим и безопасным.

Я беру телефон и ставлю на беззвучный режим. Затем кладу его в ящик стола. Пусть полежит там. Мир не рухнет, если я на несколько часов выйду из зоны доступа.

Иду на кухню. Включаю свет, он мягкий, теплый. Достаю молоко, какао, сахар. Делаю все медленно, почти ритуально. Нагреваю молоко на медленном огне, помешиваю. По кухне разливается сладкий, уютный запах. Запах детства. Запас того самого «счастливого детства», которое я пыталась ей дать и которое так жестоко попытались отнять.

Когда Катя проснется, я буду здесь. С кружкой горячего какао. И мы поговорим. Не о них. О нас. О том, что она чувствует. Чего боится. Что хочет. Без упреков, без оценок. Просто будем говорить. Или просто будем молчать, пить какао и смотреть какой-нибудь глупый фильм.

Я смотрю на запотевшее окно, за которым темнеет город. Где-то там он. Со своими проблемами, своими сомнениями, своей Анной. Пусть. Его мир остался там, за стеклом. А здесь, внутри, я выстраиваю свой. Кирпичик за кирпичиком. Из тишины, из тепла кружки в ладонях, из ровного дыхания спящей в соседней комнате дочери.

Глава 46

Вчерашний вечер прошел в тихом, почти немом ритуале. Мы пили какао, смотрели старый добрый фильм, и она уснула прямо на моем плече, как в детстве. Никаких разговоров. Никаких объяснений. Только тепло кружки в ладонях и тихое принятие.

Я вышла на кухню. Она уже сидела за столом, закутавшись в мой старый потертый халат, и смотрела в окно. На ее лице не было следов вчерашней бури, лишь легкая усталость и какая-то новая, не по возрасту серьезность.

— Доброе утро, — сказала я тихо, чтобы не спуговать хрупкое спокойствие.

Она обернулась и слабо улыбнулась.

— Доброе.

Мы позавтракали молча, но это молчание уже не было неловким. Оно было общим. Разделенным. Мы мыли посуду вместе, и ее плечо иногда касалось моего. Это простое прикосновение говорило больше слов. «Я здесь. Я с тобой».

Потом раздался звонок в дверь. Катя вздрогнула, и в ее глазах мелькнул испуг. Я положила руку ей на плечо.

— Никого не бойся, — сказала я твердо. — Это твой дом.

В дверях стоял Миша. С сумкой в руках, помятый, с серьезным лицом.

— Приехал проверить, как вы тут, — буркнул он, но по тому, как он сразу заметил взгляд сестры, было ясно: он примчался по первому зову.

Они ушли в ее комнату, прикрыли дверь. Я не подслушивала. Мне не нужно было слышать слова. Доносившийся оттуда тихий гул голосов, а потом — сдержанный смех — был лучшей музыкой. Он нашел нужные слова. Как всегда.

Я осталась одна на кухне, и только тут позволила себе глубоко выдохнуть. Вчерашнее напряжение, собранное в тугой комок где-то под сердцем, наконец-то начало рассасываться. Не полностью. Шрам останется. Но острая боль притупилась.

Они вышли через час. Катя выглядела более живой, более уверенной. Миша положил руку ей на голову.

— Ладно, я пошел. Звони если что. Мам… — он кивнул мне, и в его взгляде было что-то новое. Не просто сыновья любовь, а уважение. К моей выдержке. К моему решению не ломаться.