Если бы ты любил (СИ) - Резник Юлия

Мне становится мало воздуха. Стены квартиры давят, я накидываю пальто и в чем была бегу прочь из дома. Не помня себя, нарезаю круги вокруг квартала. Отдаляясь и приближаясь, и снова увеличивая расстояние. И только когда ноги начинают гудеть, без сил возвращаюсь домой. Сажусь на скамейку. Сунув руки в карманы, опускаю взгляд к носам безнадёжно испорченных туфель. Видок у меня еще тот.

— Извини, ты не против, если я присяду? — раздается вдруг голос с довольно сильным акцентом.

— Против, — хриплю я содранным от слез горлом. — Мне не нужна компания.

— А по-моему, нужна, и очень. Поделишься своей бедой? Возможно, я смог бы помочь.

— Вы адвокат?

— Нет.

— Тогда, может, у вас есть связи в прокуратуре? Видите ли, только что мой парень и босс по совместительству обвинил меня в промышленном шпионаже.

Я говорю резко, язвительно, вымещая на постороннем, ни в чем не виноватом иностранце боль, которую мне причинил Алишер. А еще злость. Дикую… Раздирающую что-то светлое во мне на части.

Лицо мужика, явно не ожидавшего такой исповеди, надо видеть! Со смешком прячу нос в воротнике. Есть слабая надежда, что он не разобрал моих слов. А если разобрал — вообще пофиг. Мы с ним никогда больше не встретимся!

— Я так понимаю, повода для этого не было?

— Как сказать. Он считает, что был. Но это неправда.

— Если так, то не расстраивайся. Не плачь, да? Все наладится. Я тебе обещаю.

— Вы? А, ну раз так, то конечно, — замечаю с насмешкой.

— Зря ты так. Я слов на ветер не бросаю. Никто не имеет права обижать мою дочь. Даже если она меня знать не хочет.

Глава 20

Эка

Родная станица встречает меня так, как умеет только она: теплым ветром, пахнущим тиной, прошлогодней травой и широкой, разлившейся до горизонта рекой. Мы с дедом сидим в лодке, привязанной к коряге в стороне от основного русла. Тут рукав поменьше, вода тише, и велик шанс, что рыба прячется именно здесь. По краям чернеют затопленные кусты, торчат из воды кривые ветки, в камышах крякают утки. Где-то дальше, на лимане, орут чайки и хлопают крыльями бакланы, опускаясь на гладкую, как стекло, воду.

Как загипнотизированная, смотрю на свой красно-белый, с дурацким пером наверху поплавок. Вода лениво поднимает его, опускает, прячет тонкую белую палочку в прозрачных волнах. Дед недовольно пыхтит — клева сегодня нет. А мне все равно. Мне вообще не рыба нужна — мне нужны эта тишина и родной человек рядом. Все это дает надежду, что моя жизнь не схлопнулась, а просто откатилась к началу...

Слева тянется сплошная стена камыша. Между стеблями пробегают солнечные зайчики, где-то всплескивает что-то крупное — то ли щука гоняет малька, то ли бобёр хозяйничает. Над головой низко, почти касаясь воды, пролетают две цапли. Дед ворчит — вот, мол, кто отбирает у честного человека его плотву…

— Свиристелка, ты на поплавок-то смотри, а не ворон считай, — бурчит он, перекидывая кашу из ладони в ладонь и аккуратно слепляя новый шарик прикормки. — Вон как его болтает.

— Это волна, — возражаю я, осторожно упираю локти в бортик лодки и немного меняю позу. Не особо помогает, если честно. От долго сиденья на жесткой скамье все тело неприятно затекло.

— Не ерзай.

Да, это я зря. Затаиваюсь, поплавок дергается, разгоняя круги на воде. И меня будто телепортирует в тот кошмарный и одновременно с тем странный день.

«Никто не имеет права обижать мою дочь».

Наверное, этот момент я буду помнить до конца жизни. И не потому, что это прозвучало как в дешевом сериале. А потому что сказанное произвело на меня эффект брошенной прям в лицо свето-шумовой гранаты. Я даже не сразу поняла смысл слов — мало ли, человек — иностранец. Он же явно хотел сказать что-то другое. Правда?

«Какую еще дочь?» — пролепетала я, и только потом до меня дошло, кого он имел в виду.

Меня накрывает заново. И вот я опять стою перед ним, опухшая от слез. А он, словно бы растерявшись, раз за разом повторяет:

— Ну, все, все, Эка… Ты чего? Дай-ка ключи… Какой этаж?

К тому моменту, как мы поднялись ко мне, истерика несколько успокоилась. Квартира встретила нас тишиной. Отец (господи-ты-боже-мой!) огляделся. Что-то в его взгляде показалось мне странным. Впрочем, странным в тот момент мне казалось в принципе все. И еще… нереальным.

Я поставила чайник, не зная, о чем говорить дальше. На самом деле у нас ведь совершенно не было общих тем. Ну, что он обо мне знает?! С чего начинать рассказ? С первых детских воспоминаний? Они не очень веселые. Мне вообще казалось, что в моей жизни больше не будет радости. Никогда.

От этой мысли я начала реветь так, что свело горло. Мне было жаль себя, жаль мои глупые мечты и растоптанные чувства. Мне было и страшно, и стыдно, и обидно — все сразу. И почти все равно, что я вот так, абсолютно, блин, по-дурацки вела себя на глазах у совершенно чужого мне человека.

— Ну, все-все, достаточно, — он присел рядом со мной. — Скажи только, как я могу помочь твоему горю? Чего ты хочешь?

Я всхлипнула, утирая нос тыльной стороной ладони.

— Домой. Я хочу домой. В станицу. Прямо сейчас.

В принципе, я сказала это просто так… Совершенно не рассчитывая на то, что этот странный человек, мой отец, исполнит мое желание. Это казалось мне совершенно, блин, нереальным. Но, как выяснилось, не для моего отца.

— Хорошо. Тогда собери самое нужное. Мне нужно сделать звонок.

— Вы серьезно, что ли? — икнула я.

— Ты же этого хочешь, — развел он руками.

— Да, но… Как же моя работа?

— Об этом не волнуйся. Я все улажу.

И все закрутилось с такой скоростью, что дальнейшие события понеслись вперед как в ускоренной перемотке. Отец вышел в коридор, набрал чей-то номер, переходя на прекраснейший английский. А я как дура застыла с отвисшей челюстью, в попытке как-то осмыслить, что этот уверенный властный голос мне не чудится.

Через двадцать минут, которые мы провели в разных комнатах, пока я собирала чемодан, отец сообщил из-за чуть прикрытой двери:

— Все готово. Можем ехать.

Я ожидала чего угодно. Но не того, что шикарный автомобиль отца привезет нас прямиком в аэропорт, где меня будет ждать собственный бизнес-джет.

«Подсекай!» — громовой голос деда возвращает меня в лодку. Я вздрагиваю, едва не выронив удочку. Поплавок камнем уходит под воду.

— Да ё-моё, — дергаю удочку вверх. Поздно. Пусто.

Дед покачивает головой, но его голос звучит добродушно:

— Все утро ты в облаках витаешь.

— Да просто спать хочется, мы же в такую рань подхватились, дед…

— И правильно сделали! Жаль, Жорик решил дождаться, когда Лариска проснется. Какой днем клев?!

— Да его и утром нет. Всего-то две плотвички поймали.

Мелюзгу, которую мы с дедом сразу же выпускаем, я не считаю.

— Тьфу! Ты права. Не будет уже толку, давай возвращаться…

Сворачиваемся. Солнце поднимается выше, вовсю припекая в спину. Вода светлеет, на волнах разливается золото. Лодка лениво скользит пузом по широким водным просторам. Мы выходим из тихого рукава в более открытое место: тут течением подмывает глинистый берег, обнажая, как коржи торта, слои земли. В мокрой глине блестят корни и ракушки, вверху, на самом краю, растет прошлогодний камыш, за которым при желании уже можно разглядеть крыши домов, а слева лиманы тянутся. Тростник стоит высоким частоколом, в просветах видны зеркальные плёсы. Над ними низко кружат чайки, что-то высматривая, и время от времени падают в воду белыми камнями. По бревну, выброшенному на мель, чинно шагает бекас. Я свешиваюсь с борта, окунаю руку в студеную воду и думаю о том, как же круто может поменяться человеческая жизнь! Еще вчера я сидела в своём офисе, ковырялась в таблицах и думала о свидании. А сегодня — река, удочки, дед, соленый ветер… И отец, о котором не получается забыть, как ни пытаюсь.