Если бы ты любил (СИ) - Резник Юлия

Меня тревожит и сам факт его появления в моей жизни. И то, что он может вот так, в один звонок, организовать джет. Ведь это прямо говорит о том, что мой родитель — человек небедный. Тогда почему же я росла в условиях вечной экономии? Почему дед тянул меня один, вкалывая на двух работах, махнув рукой на собственное здоровье, отдых и личную жизнь?

От этой мысли у меня начинается настоящая чесотка. Нельзя же быть такой сволочью! Нельзя сидеть на миллионах, когда твой ребенок, желанный или нет — без разницы, возможно, голодает. Да и не похож совсем мой отец на человека, который мог бы так поступить — вот в чем дело! И тогда во весь рост встает уже другой вопрос. Могли ли деньги, если он их давал, тупо до меня не дойти? Могли ли они раствориться в руках матери? О, да… И от того, что я ни на миг не засомневалась, отвечая на этот вопрос, становится мерзко — что же за детство у меня было?

Ой, ладно тебе! Как будто сейчас лучше… — одергиваю себя и остывшей в воде рукой касаюсь разгоряченного лба.

Дедов дом подбирается постепенно: сначала вылезают из-за берега верхушки деревьев, потом показывается покатая крыша. И вот уже лодка касается днищем мели. Дед ловко разворачивает её носом к старому, но еще крепкому причалу, который он соорудил ещё в те времена, когда я ходила пешком под стол.

Мы выходим на берег. Земля под ногами пружинит — жирная, напитанная водой. Где-то за домом истошно орёт петух, дедов пес Бандит, почуяв нас, выскакивает из будки, вертит хвостом так, что тот, ей богу, вот-вот отвалится, прыгает лапами мне на колени. Я смеюсь, отталкиваю дурного.

Дед относит снасти в сарай, а я, вытирая ладонью вспотевший лоб, захожу прямо в дом. В сенях пахнет сушёной мятой, стиркой и чем-то жареным. На кухне хозяйничает мама. Стоит у плиты в роскошном домашнем костюме, волосы собраны в пучок. На плите шкворчит сковорода, в воздухе витает запах лука и чего-то копчёного.

— О, Жор, смотри, наши рыбаки вернулись! — улыбается она, бросив на меня быстрый взгляд. — Как улов?

— Да голяк полный. Только зря в такую рань подхватились.

— Ну, тогда мой руки и помогай. Надо салат дорезать. Я на вас не рассчитывала.

Я подхожу к раковине, теперь встроенной в столешницу. Сейчас-то тут установлен современный смеситель с водонагревателем. А я еще помню самодельный умывальник, под которым стоял обычный эмалированный таз. Зимой вода там была холодная, до онемения пальцев.

Закручиваю кран, вытираю руки чистым, пахнущим мятой полотенцем. И сколько я не отгоняю от себя мысли, одна не на шутку меня терзает…

Беру нож, доску. Пододвигаю миску с мытыми овощами и будто бы вскользь замечаю:

— Кстати, забыла тебе сказать… Отец меня все же нашел.

Мама медленно оборачивается.

— В смысле — нашёл? — ее голос срывается, а глаза начинают бегать, только лишний раз убеждая в том, что ей есть что от нас скрывать. Неспроста же она даже с дядей Жорой поссорилась!

— В прямом. Подошёл ко мне у дома, — я пожимаю плечами, стараясь не смотреть слишком пристально. — Мы поговорили. Он отвёз меня в аэропорт. Организовал перелёт сюда.

— Перелет, значит? Ну, да… Он тот еще показушник. Любит бросать пыль в глаза.

Игнорируя ее яд, я принимаюсь нарезать огурец.

— Он сказал, что платил щедрые алименты.

Это чистая импровизация. Ни о чем таком у нас речи не заходило. Но мне достаточно того взгляда, которым отец окинул мою квартиру, чтобы сложить два и два — он так явно недоумевал, почему я живу настолько скромно. Теперь-то, когда я немного отошла от первоначального шока, это ясно как божий день.

А чтобы понять, насколько я близка к правде, достаточно взглянуть на маму. Что я и делаю, резко поднимая ресницы. На миг в ее испуганно распахнутых глазах мелькает паника, нет, настоящий животный ужас. Чтобы его скрыть, мать резко отворачивается к плите, делает вид, что проверяет, не подгорает ли. Но поздно… Я увидела правду.

— Как. Ты. Могла…

— Не понимаю, о чем ты! Ну, да… Он давал какие-то копейки. Их ни на что не хватало.

— Ты врешь, — завожусь я. И ведь дело совсем не в деньгах, отнюдь! Дело в чувстве собственного достоинства, по которому регулярно прохаживались в школе и во дворе, высмеивая мою скромную одежду и бедность. В возможностях, которые я упустила.

Я отбрасываю нож, недорезанный огурец и, подойдя к матери, силой заставляю ее обернуться. В ушах шумит. Мне хочется… не знаю… возможно, сделать ей больно. Ударить… или… Срывающимся голосом я хриплю:

— Я сейчас у тебя спрошу. А ты ответишь правду. И только посмей мне соврать, мам! Вот только посмей… Ты не хотела, чтобы мы встретились с отцом, из-за боязни, что я узнаю о том, что ты промотала деньги, которые он оставил на моё воспитание?

Слова стихают где-то под потолком. На нас обрушивается плотная тишина, которую не смеют нарушить ни лай собак, ни вопли петуха. Только яичница шкворчит на плите, да часы на стене тикают. Мама смотрит на меня, и я вижу, как эмоции на ее лице сменяют одна другую. Ее плечи обваливаются. Взгляд уходит в сторону. Она опирается ладонью о стол, словно ноги ее не держат. А мне плевать. Мне не жалко ее ни капельки.

— Куда ты спустила деньги? На что?! Ты, конечно, бухала, да… Любила красивую жизнь… Все на нее уходило, что ли? На нее?! — недоверчиво трясу головой. Рыдания мучительным спазмом сжимают горло.

— Меня обокрали…

— Ну, да, — смеюсь, запрокинув лицо к потолку. А слезы катятся по лицу. Как же так? Одно к одному… Разве я выдержу?

— Это правда! Помнишь Толика? Он меня облапошил. Представился бизнесменом, показал план… Чертежи. Предложил вложиться в строительство гостиницы… Убедил, что деньги должны работать…

Помню ли я Толика? Нет. В ее жизни было слишком много мужчин, чтобы я могла их запомнить. Отступаю на шаг, судорожно тру виски. Зачем я вообще спросила? Какая разница, куда она дела мои алименты? Мне не вернуть детства, не сделать его счастливее...

Бессильно свесив руки, пячусь к двери. Поворачиваюсь. Оказывается, дядя Жора без зазрения совести подслушивал наш разговор. Мать, осознав это, охает. Ну, да… Она боится, что тот вытурит ее, непутевую, взашей, и она останется на старости лет одна, без средств к существованию. И это тревожит ее даже больше, чем мое моральное состояние.

С губ срывается смех.

— Я чего пришел, — чешет в затылке отчим. — Там тебя спрашивают… Выйдешь?

Глава 21

Алишер

Воздуха в легких — ноль. Сердце колотится так, что у меня трещат ребра и накатывает тошнота: от злости — то ли на себя, то ли на нее. От того, что сколько бы ни смотрел в ее глаза, так и не смог разглядеть в них лжи.

Спускаюсь по лестнице, придерживаясь за перила рукой. Ноги подкашиваются, словно я в дешевой мелодраме. Прохладный ветер хлещет по щекам, но не отрезвляет. Сажусь в машину. Нажимаю на газ так резко, что взвизгивают шины колес. Дыхание срывается. Может, и правда случилась ошибка?

Если она виновата, почему смотрела на меня так, будто это я все разрушил? Если не виновата… Ой, да бл**ь, быть такого не может! Мы все перепроверили миллион раз, перед тем как я к ней сорвался.

Давлю на газ еще сильнее, и тут же упираюсь носом в хвост ежедневной вечерней пробки, тянущейся на съезд к объездной. Бездействие убивает. Я весь вибрирую — во мне столько энергии, что хоть сейчас подключай городские сети. Набираю эсбэшника.

— Ильяс, ты сейчас где? — и, не дав тому слова вставить, командую: — Дуй в офис, надо еще раз все перепроверить.

Возражения подчиненного, который и так дневал и ночевал в офисе в последние дни, даже не слушаю.

В офисе никого. Эхо гуляет по коридору. Постепенно к переговорной, где я засел, подтягиваются парни. Один из них, видимо, самый борзый, проходя мимо, бросает хмурый взгляд на часы. Плевать. Им платят сверхурочные.

Ильяс плюхается в кресло напротив.