Всего одна ночь (СИ) - Султан Лия

— Пойдёмте за стол. У нас сегодня куриный суп с лапшой. Опять.

— Я же говорил, что люблю этот суп? — не разрывая зрительный контакт, спрашивает мой гость.

— Говорил, — облизываю пересохшие губы, чувствуя, как сердце под его тёмными глазами бьётся чуть быстрее. — Пошлите ужинать.

Мы садимся. Тим ковыряет ложкой, видно — аппетита нет. Лоб снова горячий, взгляд тусклый, но рядом с Амиром он держится бодрее.

— Смотри, как ест папа, — говорит Амир. — Чтобы быть сильным и здоровым. Повторяй за мной.

Он неторопливо ест суп, закатывает глаза, мычит то ли от удовольствия, то ли специально, чтобы заинтриговать сына. Тим послушно тянется — ест одну ложку, вторую, третью. На четвёртой морщит нос и утыкается мне в плечо.

— Ещё две ложки, вождик. Пожа-а-алуйста, — говорю мягко.

— Ещё две... — повторяет он и съедает. Амир кивает мне незаметно — мол, молодец.

Чесночный хлеб хрустит. Я будто впервые за день чувствую вкус еды. Амир осторожен в словах — болтать о пустяках не пытается, спрашивает только нужное.

— Температура держится?

— Падает медленно, — отвечаю. — Врач приходила, назначения оставила.

— Хорошо, — тихо. — Извини, что не предупредил. Я... — замолкает, — не успел. Больше такого не будет.

Я не отвечаю. Всё же уже разрешилось.

Тим клюёт носом прямо над тарелкой. Я вытираю ему рот, поднимаю на руки, чувствуя, что он горяченький.

— Поможешь? — обращаюсь к Амиру.

— Конечно, — кивает он. — Что надо сделать?

— В холодильнике детские свечи, в синей упаковке. Достань одну и принеси в детскую, пожалуйста.

Он кивает, а мы с сыном уходим в туалет. Затем уже в детской я меняю футболку на пижаму, Амир вскрывает упаковку и передаёт мне. Я уговариваю плачущего Тимура не дёргаться и прямо на глазах офигевшего от картины отца ставлю ему свечку.

Вождик плачет навзрыд и тянется к Амиру, как к защитнику от плохого полицейского, то есть от меня. Папа держит его на руках и укачивает, а вождик еле слышно спрашивает:

— Папа... а ты ещё придёшь?

— Приду, — отвечает он уверенно. — Обязательно.

— А может... останешься? — Тим уже успокоился и сладко зевает, положив голову на его плечо.

Мы с Амиром переглядываемся. Малыш снова говорит об этом, как в доме Стаса и Ани. Так хочет, чтобы папа был рядом. Но есть много «но».

— Не смогу сегодня, балам, — мягко говорит Амир. — Но завтра приду тебя навестить. Обещаю.

Впервые он назвал нашего сына так — балам, что значит «малыш мой». В душе защекотало что-то потаённое от накатившей нежности. Нет, не могу я его ненавидеть... потому что, кажется, влюбляюсь.

Да, Лена, ты приехала. Влюбилась в женатого. Будто и без того было мало проблем.

— Обещаешь? — уточняет Тим сонно.

— Обещаю, — он наклоняется, касается губами макушки. — Спи.

Тим засыпает быстро. После этого Амир кладёт его на кровать, а я укрываю одеялом. Слабый свет ночника освещает нас троих. Я сижу на кровати, Амир опускается на корточки рядом. Он любуется сыном, а потом переводит взгляд на меня и тихо шепчет:

— Поговори со мной, пожалуйста.

Мы выходим из детской. Я закрываю дверь осторожно, чтобы не скрипнула. В коридоре полумрак, пахнет теплом, супом и теми самыми розами, что стоят в вазе.

Амир останавливается у стены, скрещивает руки на груди. Я — напротив. Между нами всего несколько шагов, но кажется, будто целая пропасть.

На мой вопрос, что случилось, он рассказывает о Майре — как она сорвалась, как пришлось вызывать врачей, как теперь она под наблюдением. Оказалось, у неё рецидив. Я слушаю молча, не перебивая.

— Извини, — говорю тихо. — Я понимаю, что она больна. Правда, понимаю. Но я не могу её пожалеть. Она очень напугала нашего сына.

Фраза слетает прежде, чем я успеваю осознать: нашего сына. Мы оба замираем.

Амир смотрит на меня — взгляд мягкий, тёплый.

— Я понимаю тебя полностью, — отвечает он спокойно. — Но теперь всё будет иначе. Она больше не появится.

— В смысле — не появится? — хмурю брови.

— Я смогу спокойно звершить развод, — говорит он. — Теперь у меня есть основания и документы.

— Развестись? — я удивлённо поднимаю бровь. — Но у неё же психическое заболевание. Разве это не усложнит процесс?

Он чуть качает головой.

— Я уже консультировался с юристом. Её диагноз не повлияет. Это не уголовное дело и не опека. Через месяц всё закончится.

— Понятно, — выдыхаю. Голос звучит ровно, но внутри странное чувство — будто он без спроса сжал сердце в ладони.

Между нами снова тишина. Амир не отводит взгляда. Он долгий, пристальный, многозначительный — и воздух между нами становится плотным. Щёки начинают гореть, я машинально отвожу глаза.

— Ты… что-то ещё хочешь спросить? — стараюсь говорить ровно, не выдавая волнения.

Он кивает. Медленно, будто взвешивает каждое слово и движение. И вдруг подходит ближе. Пятиться некуда — за спиной бетонная стена. Приехали.

Амир останавливается передо мной. Его рука поднимается, кончики пальцев едва касаются моего запястья. От этого лёгкого прикосновения по телу пробегает ток — короткий, острый, будто прямо в сердце.

Я поднимаю взгляд. Между нами всего несколько сантиметров.

— Что? — шепчу.

Он смотрит прямо в глаза.

— Дождешься меня?

— Странный вопрос, —нервно сглатываю.

— Я знаю, сейчас ты меня ненавидишь из-за того, что случилось. И имеешь на это право. Я не предотвратил. Из-за меня вы всё это пережили. И мне жаль.

Я молчу, ощущая, как внутри сжимается моя раненная душа. Эта его сдержанность, виноватая мягкость — опаснее любых оправданий.

— Амир… — начинаю, но он не даёт договорить.

— Я не ищу оправданий, — продолжает он тихо. — Просто хочу, чтобы ты знала: я не уйду. Не исчезну. Не оставлю вас.

— Ты не понимаешь, — шепчу. — После всего я не могу так просто...— слова застревают на полпути.

— Я и не тороплю, — говорит он. — Просто дай мне возможность доказать. И дождись.

Он всё ещё держит меня за запястье. Не крепко, но этого достаточно, чтобы я чувствовала лёгкое покалывание от соприкосновения.

В моём узком коридоре смешалось слишком много признаний, чувств, эмоций: от злости, которая уходит, до прощения, смирения и неожиданного желания попросить его остаться. Потому что страшно. Но, разумеется, я этого не сделаю. Я, может, и сошла с ума, но не настолько.

Он шагает вперёд. Между нами остаётся крошечное расстояние, как когда-то в гостиничном лифте, когда я призналась ему в том, что впервые собираюсь переспать с незнакомцем. Безумная! Какая же я тогда была безбашенная, что пошла на такое. И как странно сейчас снова чувствовать это притяжение — сквозь годы и всё пережитое.

Амир смотрит на меня тёмными, усталыми глазами, и с моих губ срывается почти беззвучное:

— Амир… не надо.

Но голос предательски мягкий. Неуверенный. Не отталкивающий.

Он замирает, словно прислушивается к моему тону, а потом чуть наклоняет голову.

— Прости меня, — его ладонь касается шеи, уходит назад, обхватывает, большой палец поглаживает кожу.

— Амир…

— Прости, — притянув к себе, целует в щёку, и я закрываю глаза. — Прости, моя милая…

Касается виска, приятно царапает, ласкает, целует закрытое веко.

— Прощу. Дай время.

Открыв глаза, вижу его взгляд. Склоняю голову и принимаю его поцелуй, обняв за плечи. Дежавю. Очередное падение. Желание, яркой искрой разгорающееся до пламени внутри.

Амир останавливается первым, шумно дышит, утыкается лбом в мой лоб.

— Я всё равно вернусь, — шепчет он. — Завтра.

— Приходи, — разрешаю.

И, не сказав больше ни слова, он выходит.

Дверь тихо закрывается, а я стою, прислонившись к холодной стене, всё ещё чувствуя на коже его пальцы.

Глава 33. Место встречи

Я беру больничный по уходу за ребёнком, хотя обычно так не делала, даже когда только вышла на работу. Обычно выручает мама: сидит с ним, кормит, даёт лекарства. Но в этот раз Амир настоял: