Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Помимо всего прочего.

Мы не произносим больше ни слова в течение трех минут песни, но я знаю уже в тот момент, когда это происходит, что буду прокручивать эти три минуты в своей голове всю оставшуюся жизнь.

Последние аккорды эхом разносятся по бару. Миллер не спешит отпускать меня, а я не спешу отстраняться. Когда я поднимаю на него глаза, никто из нас не улыбается. Очевидно, это все, что нам суждено. Этот танец, это путешествие. Мне хотелось бы больше, но я сожалею прежде всего о том, что не наслаждалась каждой секундой. Что с того момента, как я впервые увидела его в аэропорту, я могла не отходить от него, что я вообще спала, когда могла вместо этого смотреть на его спящий профиль.

— Что ж, — шепчу я, — думаю, нам пора уходить.

Его палец проникает за пояс моих джинсов, чтобы удержать меня на месте.

— Кит, — говорит он, его взгляд прожигает меня насквозь, — скажи мне, что ты не выйдешь замуж за этого парня.

Мои плечи опускаются. В каком-то смысле этот момент заставляет меня задуматься о том, что я должна выйти замуж за Блейка. Когда я влюбляюсь в кого-то, это всегда так… Это всегда очень больно. Это всегда приводит к тому, что внутри меня что-то болит и, кажется, это никогда не прекратится, и теперь мне будет больно не только из-за Роба, но и из-за Миллера.

— Нет, — отвечаю я. — Я собираюсь порвать с ним, когда вернусь домой.

Он открывает рот, а затем закрывает его, как будто там были слова, которые ему лучше было не произносить, это правильно.

— Хорошо.

Я ухожу с танцпола, он идет следом. Арно хотят остаться выпить еще пива, поэтому мы обнимаемся с ними на прощание и обмениваемся контактной информацией, а потом мы с Миллером выходим, он рядом со мной, обнимает меня одной рукой, пока ловит такси, словно предупреждая мир, что я несвободна.

Он был рядом, на этом самом месте, на протяжении всей поездки.

Он был прав, когда сказал, что даже если мне не нужно, чтобы кто-то прикрывал мою спину, я, возможно, захочу быть с мужчиной, который будет прикрывать ее в любом случае.

И я хочу. Боже, я действительно, очень хочу этого.

По дороге в гостиницу мы молчим. Такси высаживает нас у охраняемого входа, и мы идем к палаткам.

— Как сильно ты мечтаешь оказаться в кровати? — спрашивает он.

Я знаю, что это только мои мысли, но даже то, что он произносит слово «кровать», звучит для меня непристойно. Я не думаю о качестве простыней или мягкости матраса. Я думаю о том, каково это — быть вдавленной в нее под его весом.

— Знаешь, что самое смешное? — спрашиваю я. — В ту ночь, когда мы приехали сюда, я жаловалась на эту комнату своему отцу. Я была в ярости.

Он тихо смеется.

— Зная твоего отца, он и близко не чувствовал себя таким виноватым, как ты надеялась.

Я качаю головой.

— Он вообще не чувствовал себя виноватым. Я сказала ему, что если меня убьют, я привлеку его к ответственности, и он ответил, что технически, если меня убьют, я не смогу никого привлечь к ответственности. Совершенно не раскаивался.

Миллер смеется.

— Да, это похоже на Генри. Я и сам был очень зол на него в ту ночь. Я до сих пор не могу поверить, что он послал тебя сюда. Все могло пойти совсем не так.

Мы подходим к моей палатке. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

— Со мной все было в порядке. Ты ведь присматривал за мной, верно?

Он слабо улыбается.

— Я должен тебе кое-что сказать. То есть, на самом деле это не так уж и плохо, так что я не обязан тебе говорить, но я больше не чувствую себя вправе лгать об этом.

Мой желудок начинает медленно опускаться. Я доверяю очень немногим мужчинам, но он стал одним из них, и я не хочу разочароваться.

— В чем дело?

Он прикусывает губу.

— С моей палаткой все было в порядке.

Я смеюсь, наполовину с облегчением, наполовину в замешательстве.

— Что?

— С моей палаткой все было в порядке. Я просто беспокоился, что ты спишь одна, и, несомненно, у меня была паранойя, но моя палатка была в порядке. Я сам ее свернул и сказал портерам, что мы с тобой решили спать вместе.

Я секунду смотрю на него, ошарашенная, а потом начинаю смеяться.

— Ах ты, засранец. Это так мило, но, Боже мой.

Он ухмыляется.

— Я бы сказал тебе, что мне жаль, но это не так.

На глаза наворачиваются слезы.

— Мне тоже не жаль.

Почему-то, через восемь дней я уезжаю отсюда с ощущением, что он мой лучший друг, самый близкий мне человек. Я ни о чем не жалею.

Ну, есть одно сожаление. Это то, что он не сможет остаться моим лучшим другом, моим всем, когда мы вернемся домой. После сегодняшнего вечера он навсегда останется для меня чужим.

— Ну, — говорю я, бросая взгляд в сторону палатки и пытаясь незаметно вытереть слезы, — я должна…

— Кит, — говорит он, притягивая меня к себе.

Его руки обхватывают мою челюсть, и он притягивает мои губы к своим. Это мягко и в то же время жестко, это по-доброму и в то же время безжалостно. Его поцелуй — именно то, о чем я мечтала, и если меня когда-нибудь так целовали, то я этого точно не помню. Даже Роб.

В таком поцелуе можно потеряться на очень долгое время. Мне приходится заставить себя остановиться.

Я делаю шаг назад, мое дыхание становится слишком быстрым. Мои губы приоткрываются, но он качает головой.

— Я знаю, — говорит он. — Это просто то, что я должен был сделать.

Я киваю и поворачиваюсь к своей палатке. Не знаю, как долго он оставался снаружи, но я так и не услышала, как он уходил.

Всего несколько часов спустя встает солнце, и мне пора уезжать в аэропорт.

У меня щемит в груди, когда я иду к ожидающей меня машине. В последний момент я поворачиваюсь, осматривая палатки вокруг себя. Мне нравятся люди, которые все еще спят в каждой из них. Я знаю, что мы уже попрощались, но я хочу сказать это снова.

На самом деле я хочу сказать: знаете что? Почему бы мне не остаться? Что, если мы все вместе отправимся на сафари? Мы с Миллером можем жить в одной комнате.

Мы с Миллером пошли бы выпить кофе. Мы бы побродили по Аруше и попробовали местный завтрак, который не включал бы в себя ничего из того, что мы ели во время восхождения. Мы даже могли бы сходить в ту клинику с очередью, которая тянется через всю улицу, просто чтобы понять, в чем проблема — в персонале или в инфраструктуре. У наших с Миллером семей есть деньги, чтобы решить эту проблему. А потом мы вернулись бы в его комнату, посмотрели бы «Студию 30» и…

— Мисс? — обращается ко мне посыльный.

Я моргаю, отворачиваюсь от палаток и смотрю на открытую дверь машины.

— Извините, — шепчу я, забираясь внутрь. — Спасибо.

Все, чего я хотела, когда приехала, это убраться отсюда к черту, а теперь я не хочу уезжать никогда.

Водитель выезжает на дорогу. Я не смотрю назад. Мне и так больно.

В аэропорту я начинаю понимать, что Миллер был прав, когда говорил, что после этого опыта я стану другой. Я больше не испытываю приступов тревоги, когда прохожу через службу безопасности, или когда люди начинают выстраиваться в очередь, чтобы попасть в самолет. Когда меня толкают сзади, моя первая мысль не о том, что кто-то пытается украсть мою сумку; я не спешу выйти из самолета, когда мы приземляемся в Дохе; я не паникую, что кто-то не выпустит меня в проход между креслами, что следующий выход на посадку может быть в семнадцати милях от меня.

Сомневаюсь, что это продлится долго, но даже возможности несколько часов посмотреть на мир новыми глазами вполне достаточно. Даже если это перестанет работать, я всегда буду знать, что есть другой способ воспринимать эти мелочи. Что они не обязательно должны напрягать меня так, как было до этого.

Я смотрю три фильма подряд и лишь дважды встаю с кресла за время последнего четырнадцатичасового перелета в Нью-Йорк. Лежачие кресла в самолете — самое удобное, что я испытывала за последние десять дней. А стейк с картофелем — просто блаженство.