Моя любимая ошибка (ЛП) - О’Роарк Элизабет

Я пожимаю плечами.

— После восхождения чувствуешь себя очень уставшим. По большей части я просто ложилась спать.

— Дай мне посмотреть твои фотографии, — говорит она.

Она будет пролистывать их в поисках Миллера. Надеюсь, их там не слишком много. Я открываю телефон, быстро прячу фотографии, на которых он один, и передаю ей.

— Господи, — говорит она, обмахиваясь ладонью. — Он такой же сексуальный с бородой, как и без нее.

Пожалуйста, оставь это, Маре. Пожалуйста. Меня убило то, что я позволила тебе забрать его в первый раз.

Второй раз я бы этого не пережила.

Я выхватываю у нее телефон, чувствуя, как внутри у меня все сжимается.

— На какое время назначена встреча с мамой?

Она смотрит на свои инкрустированные бриллиантами часы Cartier.

— Черт, нам пора идти. Надень что-нибудь, чтобы Ульрика не закатила истерику.

Я смеюсь, направляясь в спальню.

— Она найдет повод из-за чего закатить истерику. Пусть лучше это будет моя одежда, чем мой вес.

Марен смеется.

— Ты шутишь? Ты выглядишь истощенной. Твой вес — это единственное, из-за чего она не будет устраивать истерики.

Через тридцать минут мы приезжаем в салон и застаем мою маму в ярости, хотя мы не опоздали.

— Ты могла бы ответить на мои сообщения, — возмущается она.

— Мам, — возражает Марен. — Она вернулась домой после часа ночи.

Мама не обращает внимания на ее слова.

— Твои ногти — настоящая катастрофа, — говорит она мне, осматривая одну из моих рук. — Позаботься об этом до моего дня рождения, пожалуйста. Завтра вечером ко мне придут делать нам аэрозольный загар, а в субботу днем у нас выпрямление волос.

Я просто киваю. Так было почти всю мою жизнь — какие бы цели я ни ставила и чего бы ни добивалась, ее всегда волновала прежде всего моя внешность. Именно красота помогла ей добиться успеха в жизни, и она не могла представить другого пути для своих детей.

Иногда я думаю, что именно поэтому Марен оказалась с Харви, потому что моя мать так старалась убедить нас обеих, что наша внешность — это все, что мы можем продать.

— Ну, — говорит она, оглядывая меня, — по крайней мере, ты вернулась похудевшей.

Я смеюсь про себя.

— На Килиманджаро было потрясающе. Спасибо, что спросила.

Моя мама отмахивается от моих слов, закатывая глаза.

— Я отказываюсь придавать значимость этому опыту, задавая вопросы о нем. Я до сих пор не могу поверить, что твой отец заставил тебя отправиться туда.

В каком-то смысле, я тоже не могу поверить. Мой отец любит меня, это — бесспорно. Возможно, Миллер говорил о том, что это относительно легкое восхождение, и папа, как и я, решил, что любой, кто может пробежать марафон, может подняться на высоту 18 000 футов. Но, сделав это, я не думаю, что посоветовала бы кому-то совершить восхождение с такой слабой подготовкой, как у меня. Если только у них нет своего Миллера, чтобы помочь им в этом.

— Это была одна из самых крутых вещей, которые я когда-либо делала, мама. Я не жалею об этом.

Думаю, это правда. Мне бы только хотелось, чтобы я вернулась не такой недовольной жизнью, которая была у меня до этого.

Глава 15

Кит

Мне нанесли загар, сделали маникюр, выпрямили волосы. Мама заказала для меня красное атласное платье с открытыми плечами, и оно сидит на мне как перчатка.

Но, если бы это не была вечеринка по случаю ее дня рождения, я бы сказала, что плохо себя чувствую, и осталась лежать в постели, свернувшись калачиком.

Я не хочу надевать платье, не хочу делать макияж. Я не хочу сидеть со всеми мамиными друзьями, пока они будут обсуждать со мной будущее, которое теперь совершенно неопределенно.

Я не могу сказать им, что с Блейком все кончено, пока не сообщила об этом ему. И я не собираюсь объявлять о своем намерении вернуться в медицинскую школу, когда понятия не имею, смогу ли я туда поступить.

Блейк звонит, пока я собираюсь. Он в машине, а я на громкой связи. Как обычно, мне достается половина его внимания, если вообще достается. Он ругается на другого водителя, просит меня подождать, пока он переведет на удержание другой звонок. Я ненавижу, когда он так делает, потому что это заставляет меня чувствовать, что я должна торопиться. Сегодня я просто благодарна.

— Эй, я забронировал нам столик в понедельник вечером, после того, как прилечу, — говорит он, когда возвращается к разговору.

Я надеялась просто покончить с ним, но не могу придумать причину, чтобы отказать ему, а именно так и возникают девушки вторника — соглашаются пойти на ужин, на котором не хотят быть, позволяют матери превратить их в личную куклу American Girl, вежливо говоря всем ее друзьям то, что на самом деле не думают.

Возможно, моя жизнь была чередой вторников только потому, что я не хотела никому говорить «нет».

Туфли жмут мне уже когда я спускаюсь вниз, чтобы поймать такси. Платье слишком холодное для такой погоды, даже с накинутым на плечи шерстяным пальто.

Оказавшись в машине, я разблокирую телефон и просматриваю фотографии с Килиманджаро, которые я спрятала.

Миллер, улыбающийся на пике Ухуру. Миллер, улыбающийся мне на фоне моря облаков позади него в одном из нижних лагерей. Миллер в нашей палатке, выхватывающий конфеты у меня из рук. Миллер идет впереди меня и разговаривает с Гидеоном.

Я тяжело сглатываю. Эти дни с ним казались мне субботами. Я не уверена, что когда-нибудь смогу их вернуть.

Такси подвозит меня к клубу, и я отдаю пальто одному из служащих, прежде чем направиться к стойке регистрации.

— Привет, — говорю я. — Здесь должен быть забронирован номер на день рождения моей мамы. На фамилию Далтон.

— Кит, — произносит мужской голос, и по моей спине пробегает дрожь.

Голос похож на Миллера. Миллера, идущего позади меня, когда мы поднимаемся в следующий лагерь, Миллера, который не позволяет мне станцевать медленный танец с Адамом.

Я поворачиваюсь…

И обнаруживаю, что Миллер стоит прямо передо мной, с серьезными ореховыми глазами, идеальными губами, и достаточно высокий, чтобы я почувствовала себя маленькой рядом с ним.

У него уже дневная щетина, и он одет совсем не для этого случая или любого другого, который могут здесь отмечать. На нем поношенные джинсы и футболка, а сверху накинут пуховик.

Он выглядит усталым и немытым, и я никогда не видела ничего прекраснее. Он берет меня за руку и тянет налево, в обшитый дубовыми панелями коридор, затем поворачивает меня лицом к себе.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не выходит из соседних комнат. — Ты должен быть на сафари.

Он вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я думал, ты сказала, что собираешься порвать с Блейком.

— Что? — Странно, что он здесь, странно, что он не ответил на простой вопрос. — Да, но его нет в городе, и, в отличие от тебя, я не бросаю людей по смс.

Он улыбается.

— А, вот и язвительный язычок, по которому я так скучал. — Его взгляд скользит по моему лицу и ненадолго останавливается на декольте, а затем снова поднимается вверх. — Ты выглядишь немного иначе, чем несколько дней назад.

— Ну, несколько дней назад я выглядела ужасно, — отвечаю я. — Здесь мне это не спустят с рук.

— Ты выглядела прекрасно, — говорит он, не сводя с меня глаз. — Ты была прекрасна там, и ты прекрасна здесь.

Я прислоняюсь спиной к стене, задержав дыхание. Это именно тот удар, которого я ожидала — когда Миллер Уэст говорит тебе, что ты прекрасна, и смотрит на тебя так, будто никогда не видел ничего лучше.

А где-то наверху ждет моя сестра. Вероятно, когда-то он говорил это и ей. Возможно, она мечтает об этом моменте и до сих пор чувствует, как ее сердце сжимается от желания, как и мое сейчас.

— Почему ты здесь? — снова спрашиваю я. — Вся моя семья наверху.