Метка сталкера (ЛП) - Уайлдер К.Н.

Я вожусь с ключами, роняю их дважды, прежде чем вставить нужный в замок. Руки не прекращают дрожать. Я поворачиваю ключ, открываю дверь, захожу внутрь и разворачиваюсь, чтобы запереть каждый замок и защёлку. Жалкий барьер между мной и людьми, которые могли бы прорваться, если бы действительно захотели.

Сумка через плечо соскальзывает, приземляясь с глухим стуком на паркет. Звук эхом разносится по моей тихой квартире.

Адреналин уходит из моего тела, словно кто–то выдернул пробку. Конечности становятся тяжёлыми, как бетон. Три шага – и я добираюсь до дивана, прежде чем колени подкашиваются.

Я погружаюсь в подушки, боль расцветает в рёбрах, на лице, на содранных ладонях. Но пустота на шее болит сильнее всего.

Её отсутствие ощущается неправильным – фантомная конечность, отсутствующий зуб, дыра, пробитая в груди. Я носила этот кулон с шестнадцатого дня рождения. Каждый день. В душе, во сне, в бассейнах. На собеседованиях в колледже, на первых свиданиях, на похоронах родителей.

Пропал.

– Мама, – шепчу я, и мой голос ломается на этом единственном слоге.

Жёсткий контроль, что я поддерживала годами – через суд, похороны, бесконечные ночи исследований, – раскалывается, как стекло. Моя грудь вздымается с первым рыданием, сырым и болезненным, вырывающимся из горла.

Я лежу на диване, поджав колени к груди, несмотря на протест со стороны рёбер. Слёзы горячими потоками текут по лицу, заставляя порез на губе жечь, капая на подушки подо мной.

Следующее рыдание приходит сильнее, и следующее, пока меня не начинает трясти. Я вжимаю лицо в подушку, чтобы заглушить звук, хотя здесь нет никого, кто услышал бы, как я разбиваюсь.

Слёзы не прекращаются. Они пропитывают диванную подушку, мои рукава, мои волосы. Мышцы ноют от напряжения – так долго держать себя в руках, лишь чтобы развалиться сейчас, одной в квартире, когда от неё не осталось ничего, кроме воспоминаний.

– Ты мне нужна, – шепчу я. – Пожалуйста.

Глава 15. Зандер

Пронзительный сигнал будит меня, пробиваясь сквозь слои бессознательного.

Мой телефон вибрирует на прикроватной тумбочке, издавая характерный звук, который я назначил для датчиков квартиры Окли. Спи, – уговаривает рациональная часть моего мозга. Девяносто семь процентов ночных тревог – ложные срабатывания.

Я всё равно хватаю телефон.

Пальцы неуклюже скользят по экрану, ещё тяжёлые от сна. Загружается трансляция – четыре ракурса её квартиры заполняют экран.

Камера сверху запечатлела, как она, пошатываясь, входит в свою квартиру. Она бросает сумку, запирает за собой дверь. Просто Окли. Никаких масок или подозрительных личностей. Тревога ложная.

Погодите. Что–то не так.

Я переключаюсь на угол кухни для лучшего обзора. Увеличиваю изображение. Одежда растрёпана, правый рукав порван по плечевому шву, на коленях следы пыли, как от падения.

Горло сжимается. С ней что–то случилось.

Я переключаюсь на камеру в гостиной, как она падает на диван. Её лицо поворачивается к свету, обнажая темнеющий синяк на левой скуле, разбитую губу и безошибочный фиолетовый отёк под глазом.

– Чёрт.

Пальцы сжимают телефон, пока корпус не начинает поскрипывать. Кровь приливает к голове, стучит в висках, жар растекается по груди. Сквозь меня проносится первобытный инстинкт. Защитить её, укрыть, уничтожить то, что причинило ей боль. Мышцы напрягаются, готовые ударить по угрозам, которых даже нет в комнате.

Она снова и снова касается своей шеи. Ищет что–то отсутствующее.

Позвоночник выпрямляется, мышцы цепенеют одна за другой, пока я не замираю недвижимо. На экране Окли сжимается. Её плечи трясутся, каждая дрожь проходит по её телу, в то время как рыдания вырываются из её горла – сырые, искалеченные звуки, что режут мои динамики и впиваются в грудь.

– Окли... – шёпот срывается с моих губ.

Кто, блять, тронул её?

Я на ногах, с ключами в руке, прежде чем мысль завершается.

Дверь захлопывается за мной, пока я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, мой мозг зациклен на одной команде.

Добраться до неё. Сейчас же.

Подземная парковка оглашается эхом моих шагов. Я открываю машину за тридцать футов, вскальзываю внутрь и завожу двигатель одним плавным движением. Шины визжат о бетон, когда я вылетаю на въезд.

Улицы Бостона мелькают за окнами. Я проскакиваю на красный. Затем ещё один. Я перестраиваюсь через три полосы. Вхожу в повороты на слишком высокой скорости, прижимаясь к двери от перегрузки.

Это не я. Я просчитываю. Я планирую. Я не поддаюсь импульсам.

Но я не могу перестать видеть её лицо, слёзы, оставляющие борозды на пыльных щеках. Она никогда не плачет.

Я останавливаюсь у её дома и гашу фары. Дыхание до сих пор не нормализовалось, сердце колотится о рёбра.

Через лобовое стекло я сканирую фасад её дома. Четвёртый этаж, западная сторона, свет всё ещё горит. Я нахожу путь через ландшафтный дизайн, укрывающий от уличных фонарей.

Я тянусь в бардачок и достаю свою чёрную маску – ту самую, что была на мне на крыше. Натягиваю её. Ткань прижимается к скулам, сужая поле зрения до туннельной фокусировки. Моё дыхание согревает материал с каждым выдохом.

– Это глупо, – бормочу я себе, ткань маски задерживает моё дыхание. Нарушаю шаблон. Действую по импульсу. Всё, чему я годами учился себя не делать.

Я выхожу из машины, прикрывая дверь. Ночной воздух бьёт в лицо, достаточно холодный, чтобы жевать открытую кожу. Я держусь теней, двигаясь к её дому.

Из парадного выходит пара, смеясь. Я ныряю в декоративные кусты вдоль дорожки, прижимаясь к земле. Их шаги проходят в паре футов от меня, но они слишком поглощены друг другом, чтобы заметить человека, прячущегося в кустах.

Я слежу за их смехом, пока он не растворяется в ночи. Сердцебиение замедляется до ровного ритма – привычное спокойствие, охватывающее меня во время операций наблюдения.

Как только они уходят, я выползаю из кустов, отряхивая фрагменты листьев с одежды.

Я проскальзываю в её дом через боковой вход, с неработающей камерой наблюдения, что я заметил три недели назад при первоначальной оценке периметра. Главный холл – слишком большой риск быть увиденным.

Лифты – это камеры. Слишком много риска. Вместо этого я поднимаюсь по лестнице, отсчитывая пролёты, до четвёртого этажа.

– Ты утратил контроль над ситуацией, – бормочу я себе, поправляя резинку на шее. – Протокол существует не просто так.

У квартиры 4F я колеблюсь. Я бывал в её квартире семь раз с момента установки первых камер. Каждый раз – через заднее окно с неисправным замком, через световой люк в ванной, по пожарной лестнице. Никогда – через парадную дверь, как нормальный человек.

Теперь я стою перед её дверью, как любой другой посетитель, с поднятой для стука рукой. Обыденность этого ощущается более запретной, чем все мои предыдущие проникновения.

Лёгкий стук костяшками по дереву, затем тишина. Я жду тридцать секунд, прислушиваясь к движению внутри.

Ничего.

Я запускаю руку в карман за копией её ключа, сделанной при первой установке наблюдения. Вставляю его в замок, металл скребётся о металл, когда я поворачиваю. Дверь приоткрывается на дюйм, затем останавливается – цепочка безопасности преграждает путь.

Через узкую щель я вижу её гостиную, слышу приглушённые рыдания. Цепочка меня не остановит. Я достаю из кармана куртки тонкий металлический инструмент, просовываю его в проём и работаю с креплением цепочки. Три секунды давления в нужном месте – и винты поддаются. Цепочка ослабевает, позволяя мне открыть дверь как раз настолько, чтобы протиснуться внутрь.

Я скольжу внутрь, тихо прикрывая дверь за собой. Замираю в прихожей, не зная, как дать ей знать о своём присутствии, не напугав её до полусмерти.

Я прочищаю горло, звук кажется слишком громким в тихой квартире.