Метка сталкера (ЛП) - Уайлдер К.Н.

– Окли.

Из гостиной доносится испуганный вскрик. В меня что–то летит – судя по весу и траектории, книга – и шлёпается мне по плечу.

– Уфф. – Я отшатываюсь на шаг, скорее от неожиданности, чем от боли.

– Не подходи! – Её голос дрожит между страхом и яростью. – Клянусь, я... – Она замирает на полуслове, ужас сменяется замешательством, когда она щурится распухшими глазами.

– Окли, это я. – Я поднимаю руки ладонями наружу, оставаясь в дверном проёме. – Твой сталкер?

Звучало совсем не странно.

Что–то острое впивается мне в ягодицу. Я дёргаюсь вперёд, хватаясь рукой за ужаленное место.

– Что за... – Ещё один укол, с противоположной стороны. Я разворачиваюсь, пытаясь разглядеть, что происходит.

– Что такое? – В голосе Окли проскальзывает беспокойство.

– Не знаю! – Я шлёпаю себя по заднице, чувствуя, как что–то маленькое шевелится под пальцами. – Что–то укусило меня за зад!

Ещё один укус, на этот раз острее. Я взвизгиваю и подпрыгиваю, словно меня ударили электрошокером.

– Дай посмотреть. – Она приближается, её избитое лицо теперь выражает скорее любопытство, чем страх.

– Нет, это... – Слова застревают в горле, когда что–то ползёт у меня внутри штанов. – Чёрт!

Пальцы лихорадочно возятся с пряжкой ремня, достоинство становится второстепенной задачей по сравнению с тем, что на меня напало. Я подпрыгиваю, стаскивая штаны и извиваясь, чтобы дотянуться до спины.

– Не двигайся, – командует Окли, подходя ближе.

– Я не могу не двигаться! Что–то устроило из моей задницы шведский стол! – Мой голос взлетает на октавы, о существовании которых я не подозревал. Я выворачиваюсь из трусов, подпрыгивая на одной ноге в тщетной попытке сохранить равновесие.

Окли обходит меня сзади, невозмутимая, её аналитический взгляд прикован к моим ягодицам.

– Ничего не видно. Прекрати дёргаться.

Я выгибаю шею, пытаясь взглянуть через плечо. Выражение лица Окли посылает через меня новую волну паники.

– Что? – Мой голос срывается, словно мне снова тринадцать. – Говори же. Я всё стерплю.

Она не отвечает, просто продолжает смотреть с напряжённой сосредоточенностью. Мозг лихорадочно перебирает ужасающие возможности. Паук? Клещ? Какая–нибудь экзотическая плотоядная бактерия, дремавшая веками?

– Насколько плохо? – спрашиваю я, и в голосе проскальзывает отчаяние. – Типа, совсем плохо?

Снова нет ответа. Только этот непоколебимый, сфокусированный взгляд.

Я следую за её взглядом, изгибаясь ещё сильнее, но могу разглядеть лишь собственную бледную ягодицу. Какой бы ужас она ни наблюдала, он остаётся вне моего поля зрения.

– Окли? Скажи что–нибудь. Что угодно.

Продолжающаяся тишина разрушает то немногое самообладание, что у меня оставалось. Вот он я, с спущенными штанами в квартире женщины, за которой следил, с задницей, демонстрирующей нечто настолько ужасающее, что она лишилась дара речи.

Это не прописано в уставе Общества Хемлок.

– Я умру, – хныкаю я, чувствуя очередной укус. – Вот так всё для меня и закончится. Смерть от нападения на задницу.

Ещё один укус, острее предыдущих. Я подпрыгиваю и шлёпаю себя по заднице.

– Святые угодники, что это? Чёрная вдова? Коричневый отшельник? Она откладывает яйца? Пожалуйста, скажи, что она не откладывает яйца.

– Хватит. Драматизировать. – Голос Окли пробивается сквозь мою спираль паники. Клиническая сосредоточенность на её лице сменяется чем–то, похожим на потеху.

– Тебе смешно? – Я извиваюсь сильнее, почти падая. – У меня вот–вот начнётся анафилактический шок.

– Это муравьи, – она скрещивает руки на груди. – Просто рыжие муравьи.

– Муравьи? – повторяю я, и голос всё ещё неприлично высокий.

– Да, огненные муравьи. Маленькие насекомые? Шесть лапок? Работают вместе, чтобы поднимать вещи в десять раз тяжелее их самих? – Она делает щипковое движение пальцами. – Они кусаются.

Облегчение накатывает на меня так быстро, что я чуть не падаю в обморок.

– О, слава богу. Я думал, это был... Ай! – Ещё один острый укус прерывает меня. – Они всё ещё кусаются!

– Ну да. Так муравьи и поступают, когда оказываются в ловушке против тёплой кожи. – Она жестом указывает на мою обнажённую нижнюю часть. – Хотя должна сказать, у тебя действительно прекрасная задница.

Я замираю на полпути в подпрыгивании, штаны опутали лодыжки, достоинство – далёкое воспоминание.

– Я... Что?

– Твоя задница. – Она указывает с деловым видом. – Она хороша. Подтянутая. Симметричная. Хорошая прорисовка мышц.

– Э–э... спасибо? Я приседаю.

– Это заметно. – Её взгляд задерживается на мгновение дольше, затем её пальцы прижимаются к моей коже, выдёргивая что–то крошечное из плоти. Я чувствую резкий укус, когда она сдёргивает ещё одного.

Вот он я, со спущенными штанами, с голой задницей, подпрыгивающий по квартире Окли, словно обезумевший фламинго, – и всё из–за грёбаных муравьёв?

Я натягиваю трусы обратно, моё достоинство в клочьях. Смех сходит с её лица, когда она откидывается на диван, морщась от движения. Моё внимание обостряется, смущение забыто, пока я пересекаю комнату к ней.

Я опускаюсь на колени перед ней, глаза оценивают каждое видимое повреждение. Разбитая губа. Синяк, темнеющий на левой скуле. Правый глаз заплывает. Содранные в кровь ладони.

– Можно? – Я жестом указываю на её руки.

Она кивает, протягивая руки. Я беру её правую руку в свою, держа, словно нечто хрупкое. Ссадины выглядят болезненными – кожа содрана там, где она, должно быть, попыталась смягчить падение. Мелкие частицы гравия всё ещё застряли в ранах.

Я встаю и иду в её ванную, возвращаясь с аптечкой. Ставлю её на журнальный столик, открываю отработанным движением.

– Может жечь, – бормочу я, смачивая ватный тампон антисептиком.

Я придерживаю её запястье одной рукой, мой большой палец лежит на точке пульса. Другой рукой я прикасаюсь ватой к её ладони, моё прикосновение лёгкое, как шёпот. Она вздрагивает, но не отдергивает руку.

Я очищаю каждую ссадину, удаляя крошечные фрагменты мусора. Мои пальцы скользят по её коже между движениями, безмолвное извинение за причинённую боль. Когда обе ладони очищены, я наношу антибактериальную мазь, распределяя её нежнейшими круговыми движениями.

Затем наступает очередь бинтов. Я разматываю марлю по её правой ладони, заворачивая её достаточно туго, чтобы защитить, но не ограничивая движение. Закрепляю медицинским пластырем, разглаживая клейкую ленту большим пальцем. Повторяю процесс с её левой рукой, работая в тишине, которую прерывает лишь её сбивчивое дыхание.

Её забинтованные руки покоятся в моих, маленькие и уязвимые. Что–то сдвигается в моей груди, тектоническое движение эмоций, которое я не могу контролировать. Я поднимаю её правую руку и прижимаю губы к кончикам её пальцев, чуть выше края бинта.

Я опускаю её руку.

– Лучше?

Она кивает, её глаза широко раскрыты.

– Кто это с тобой сделал? – Мой голос звучит чужим. Тихим, смертоносным.

Окли поднимает взгляд, удивление мелькает на её лице от моего тона.

– Люди Блэквелла. Трое. Они ждали у моей машины после работы.

Я иду на кухню, наполняю пластиковый пакет льдом, заворачиваю его в чистое кухонное полотенце. Вернувшись на диван, я аккуратно прижимаю его к опухоли вокруг её глаза.

– Держи это здесь. Десять минут держи, десять – перерыв. – Клинические инструкции помогают мне сохранить подобие контроля.

Она морщится от холода, но удерживает пакет со льдом на месте.

– Они сказали, что это предупреждение – прекратить задавать вопросы о Блэквелле. Что в следующий раз они не будут такими нежными.

Моя рука замирает на её руке.

– Они упомянули Мартина. Сказали, что его «несчастный случай» должен был быть достаточным посланием. – Её голос ломается. – Они знали о звонках, что я совершила сегодня. Люди, с которыми я связалась, были из твоей флешки.

Я встаю, прохаживаясь по небольшому пространству между её диваном и журнальным столиком. Три шага в одну сторону, три шага обратно. Обдуманное движение, чтобы перенаправить энергию, накапливающуюся в моём теле.