Проблема для бандита (СИ) - Кучер Ая

Это буквально единение каждой клеточкой. Там, где его кожа касается моей, границы стираются.

Восторг от этой абсолютной близости разрывает каждую клетку тела. Мои бёдра дрожат, теряя ритм.

Желание становится невыносимым, физической болью, которая сосредоточилась в одной точке и требует разрешения.

Я замираю. Не могу двигаться. Не могу. Мышцы свело от возбуждения, и нет спасения.

И тогда Демид, видя мою капитуляцию, берёт управление на себя. Сжимает ладонями мои бёдра.

И он начинает двигаться. Сам. Резкими, короткими, сокрушительно глубокими толчками.

Я думала, что была на грани. Я ошиблась. То, что было раньше – лишь дрожь у подножия вулкана.

Теперь же я – в самом его жерле. Возбуждение не усилилось. Оно сменило агрегатное состояние.

Из огня стало плазмой – горячей, ослепительной, выжигающей всё на своём пути.

– Вот так, – его ладонь давит на мою поясницу, прижимая к себе. – Лежи и принимай. Как хорошая девочка.

Пальцы мужчины впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, обнажая горло для его поцелуев, укусов, горячего дыхания.

Он держит меня, трогает, целует с таким ощущением полного, безраздельного права, что любое сопротивление, любой намёк на стыд кажется не просто смешным, а кощунственным.

И я не хочу, чтобы это кончалось. Я хочу, чтобы этот ад, это небеса длились вечно.

– Кончи для меня, бельчонок.

Приказ Демида взрывает последние клетки моего мозга. От взрыва расходятся горячие волны, обволакивающие всё тело.

И я слушаюсь.

Это не оргазм. Это – аннигиляция. Маленькая, личная, великолепная смерть.

Звуки рвутся, как плохая плёнка, оставляя только высокочастотный звон в ушах.

Каждая новая волна спазма сильнее предыдущей, выворачивающая наизнанку, заставляющая мышцы, о которых я и не подозревала, биться в истерическом ритме.

В тот самый момент, когда тело мужчины содрогается в последнем, глубоком толчке, я падаю на его грудь.

Ощущаю, как мужчина кончает, и впитываю это до последней капли. Запоминаю.

Сладость разлита по венам вместо крови, густая, как мёд, тяжёлая, приятно давящая на веки.

Мышцы ноют, кожа горит, а глубоко внутри ещё долго, едва уловимо, пульсирует эхо только что пережитого взрыва.

Я не могу пошевелиться. Дышу и то через раз. И не представляю, откуда в мужчине есть силы.

Он поднимается со мной на руках. Я в тумане, в густом, ватном, золотом тумане послевкусия. Ничего не соображаю.

Только инстинктивно вжимаюсь в его горячее, потное тело, цепляюсь за шею, прячу лицо в сгиб его плеча.

Мне так хорошо. Так безопасно. Так… Правильно. Будто я нашла своё место во вселенной – вот здесь, в его руках, прижатая к его коже.

Демид несёт меня в спальню. Его шаги уверенные, тяжёлые.

Мужчина укладывает меня на прохладную простыню огромной кровати. И сам заваливается рядом, тяжело, с тихим выдохом.

Я выжата. Пуста. Но мне чертовски хорошо. Это блаженство полного истощения, когда каждая клеточка поёт тихую, довольную песню.

Я проваливаюсь в сон не сразу. Сначала в странную, тёплую полудрёму. Я чувствую мужчину.

Его дыхание. Его тепло, излучаемое целой печкой тела рядом. Его руку, которая скользит по мне, поглаживая.

И сквозь накатывающие волны забытья, мне кажется… Кажется, что его губы касаются моего плеча. Нежно, ласково.

Я не знаю, сколько сплю. Но просыпаюсь я резко. От холода. Я открываю глаза.

Поворачиваю голову. Другая половина кровати – пуста. Простыня смята, но холодная.

Демида нет.

Сердце делает один странный, болезненный толчок и замирает. Я приподнимаюсь на локте. Смотрю в полутьму номера.

– Демид? – мой голос звучит хрипло, сонно, неуверенно.

Тишина. Только гул кондиционера в ответ.

Мужчины нет в спальне. Его вообще нет в номере.

Он ушёл.

Глава 26

Возвращаться к привычной жизни странно и страшно. Как заново учиться дышать после того, как тебя долго держали под водой.

Воздух тот же, но лёгкие сопротивляются. Всё кажется плоской, выцветшей копией прежнего.

Я провела с Демидом всего ничего. Горсть дней. Но этого хватило, чтобы он взорвал мой мир изнутри.

Он опустошил меня. Отравил. Ворвался в мой мир, как агрессивный штамм неизвестного вируса

Знаю, знаю назубок: нельзя так быстро влюбиться. Любовь – это гормоны.

Дофамин – сигнал «удовольствие, повтори». Окситоцин – маркер «свой, доверяй, привяжись».

Но окситоцин не вырабатывается за пару дней! Для привязанности нужны время, совместный быт, ритуалы. У нас не было ничего этого.

Значит, это не любовь. Это патологическая привязанность.

Только вот почему мне так чертовски больно? Почему каждый вдох в его отсутствие кажется неполным?

Прошло уже больше дней, чем мы были вместе. А мне всё равно больно и горько.

Сердце не «разбито» – оно функционально неполноценно. Будто его желудочки сжимаются не для перекачки крови, а для того, чтобы выжать из себя остатки какой-то едкой, горькой жидкости – тоски.

Тянет в солнечном сплетении, как будто оттуда к нему протянута невидимая резинка, и она постоянно натянута до предела, до боли.

Я пытаюсь себя лечить. Протокол: работа, учёба, рутина. Аутотренинг: «Это была случайность. Он – бандит. Ты – дура. Всё кончено».

Но лекарство не действует. Патоген оказался сильнее.

И теперь я блуждаю по своей же жизни, как по незнакомой, пустой планете.

И самое страшное – где-то в глубине, под всеми этими слоями боли, тлеет крошечный, невыносимо опасный уголёк.

Желания. Надежды. Веры.

Дура, как есть дура.

– Нестерова, – зовёт меня одногруппница. – Вот конспект.

– Спасибо большое, – прижимаю тетради к себе. – Я завтра всё обязательно верну.

Возвращаться к привычной жизни – это как заново учиться ходить после тяжёлой травмы.

Но нужно. Потому что альтернатива – лежать и гнить, а я, кажется, уже достаточно пролежала в своём персональном морге из простыней и тишины.

И первым делом – знания. Нужно заткнуть дыры в образовании. Нагнать всё.

Сколько мне отрабатывать прогулы – даже страшно представить.

– И тогда, – тянет Маша. – Ой! Горгона! Прячься, тебе конец.

Но я не успеваю. Взгляд, острый и неумолимый, как скальпель, уже зацепил меня через толпу студентов.

Горгониева Лариса. Наш куратор. Не женщина – природное явление. Ходячая педагогическая катастрофа, облечённая в строгий костюм и очки в тонкой оправе.

Она студентов за меньшее убивает взглядом, чем за пару прогулов. А у меня… У меня не пара.

Всё внутри мгновенно превращается в ледяную, дрожащую жижу. Я не привыкла быть плохой студенткой.

– Я всё закрою! – выкрикиваю, когда Горгона приближается. – Всё отработаю!

Вокруг на секунду воцаряется тишина, которую тут же разрывают приглушённые смешки.

Некоторые студенты оборачиваются, их взгляды – смесь жалости, злорадства и простого любопытства. Все боятся Горгону.

– Нестерова, – цокает женщина. – Не напрягайте голосовые связки. Это вредно. Вы же будущий медик.

– Да, но… – я автоматически поджимаю губы, загоняя внутрь целый взвод оправданий, мольб и клятв. – Я закрою всё. Отработаю. Я…

– О чём это вы? У вас всё закрыто. Документы из деканата поступили. Все прогулы оформлены как официальный академический отпуск по семейным обстоятельствам. Ничего отрабатывать не требуется. Только наверстать упущенный материал. Что, я надеюсь, вы и сделаете.

Она произносит это, не глядя на меня. И, не добавив ни слова, проходит мимо.

Я растерянно смотрю ей вслед, ничего не понимаю. Полный крах мозговой деятельности.

– Ты когда успела? – Маша хмыкает уже на улице, закуривая сигарету. – Тихушница. Ничего не сказала. А мы тут думали, тебе конец.

– А я сама не понимаю.

Маша затягивается, и запах табака бьёт мне в нос. Резкий, едкий, неприятный. Я морщусь, отворачиваюсь.

Мне дико нравился запах табака. Когда он исходил от определённого мужчины.