Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

Галина не солгала. Беседка, заброшенная за два года, выглядела усталой и осевшей. Потемневшие доски напитались влагой, в щелях между ними темнел мох. С крыши капала вода, оставляя на полу тёмные пятна. Внутри стоял тяжёлый запах сырости, старого дерева и гниющих листьев. Эта беседка была всего лишь преддверием в маленькое помещение, то ли сарай, то ли склад, почти полностью утонувший в кустарнике.

Создавалось стойкое ощущение, что Громов запретил кому-либо приближаться к этому месту. В самой беседке ещё сохранялась жалкая видимость порядка: перекрытая лавка, относительно чистый пол, убранные в угол старые горшки. А дальше начиналось запустение. Проход к пристройке затянули густые кусты и хлипкая, уже опадающая крапива. Листья крапивы висели вялыми лоскутами, стебли спутывались, цеплялись за одежду.

Деревянная опора тихо скрипнула под костылём Лии, когда она сделала несколько шагов вперёд. Звук резанул слух в стоящей вокруг тишине. Она остановилась и внимательно осмотрелась. Заросли у дверей оказались раздвинутыми в сторону. Несколько свежих сломанных веток лежали на земле, ещё влажные, с резким зелёным запахом.

Двери были деревянные, тяжёлые, набухшие от сырости. На них висел огромный замок. Его холодный металл даже не блестел, покрытый старой ржавчиной.

Лия подошла ближе и дернула замок, ожидая, что он окажется крепким и надежным. И едва не упала от неожиданности, когда он вдруг легко раскрылся у нее в руках.

И только сейчас до нее дошло, что замок так и был открыт, однако искусно замаскирован под запертый.

Женщина несколько мгновений постояла перед дверями, ощущая невероятный соблазн зайти внутрь. Это было самое сердце дома Громовых, тайная комната, где возможно скрывались тайны и прошлое этой семьи. Однако она уже поняла и другое — это убежище маленькой одинокой девочки, место, где она укрывалась от мира взрослых, от опасного мира, который уже несколько раз ударил ее в самое сердце: смерть матери, похищение няней, которая по слухам любила девочек и была им родной, непонимание с отцом, ссоры с сестрой. Имела ли права Алия заходить сюда без разрешения хозяйки? Имела ли право вторгаться в то единственное, что еще осталось у Маргаритки?

Она постояла еще минуту и опустила замок на место. Не станет она отнимать у ребенка единственное безопасное, личное пространство. Вздохнула, оперлась на свой костыль и повернулась.

И едва не вскрикнула от неожиданности, подавив звук в горле. Получилось что-то похожее на кряканье или кваканье.

В беседке стояла похожая на призрак Марго и смотрела на нее в упор. Смотрела настороженно, с обидой и горечью, точно бросая женщине слова упрека.

— Прости, Марго, — тихо сказала Лия. — Я здесь случайно. И уже ухожу. Больше никогда не приду сюда, обещаю тебе. И никому не скажу об этом.

Девочка молчала, теребя руками край куртки.

Алия медленно пошла прочь от помещения, медленно поднимаясь по ступеням обратно в беседку и проходя мимо самой Маргариты.

На несколько секунд она даже почувствовала тепло девочки, когда проходила мимо. А потом что-то уцепило ее за рукав джемпера.

Лия остановилась сразу и повернулась к Маргарите.

Та держала ее за ткань, и смотрела удивленно, точно сама не верила тому, что сделала.

Несколько секунд обе смотрели друг на друга темными глазами.

— Хочешь…. Чтобы я осталась? — едва слышно спросила Лия.

Маргарита выпустила рукав из рук и медленно побрела к мастерской. Постояв мгновение, Лия пошла следом за ней, возвращаясь к деревянным дверям.

Марго легко сняла замок и чуть приоткрыла тяжелые двери. Ровно настолько, чтобы проскользнуть в глубь самой. Лие пришлось еще немного приоткрыть их, чтобы пройти и ей, что оказалось непросто — земля у хода была притоптана и придавлена так, что двери приоткрывались всего лишь едва-едва. Пришлось несколько раз дернуть их довольно сильно, чтобы протиснуться внутрь.

В нос тут же ударил запах сырости, прелых листьев, плесени и старого дерева. Внутри стоял полумрак, к которому глаза привыкли не сразу, после яркого солнца снаружи. Деревянный пол едва слышно скрипел под ногами Маргариты, которая прошла чуть дальше Лии.

Мастерская была просторной. Высокий потолок терялся в тени. Вдоль стен стояли рабочие столы, покрытые застывшими потёками глины. На них темнели забытые инструменты: ножи, струны, лопатки, формы. В углах возвышались ряды старых форм и гипсовых заготовок, припорошенных пылью. На полках застыли недожжённые сосуды, перекошенные чаши, треснувшие миски, будто застывшие на полпути между замыслом и завершением.

В дальнем конце мастерской находилась печь, стилизованная под камин. Её каменная облицовка почернела от времени, в глубине зевало пустое чрево топки. Рядом стояло глубокое кресло. В его вмятом сиденье угадывались следы долгих часов работы. На спинку был наброшен старый плед, потускневший, напитавшийся сыростью, но всё ещё хранивший остатки уюта и человеческого присутствия.

Марго села в кресло.

Лия же подошла к одному из столов, рассматривая ближе. От увиденных вещей перехватило дыхание от восторга, они казались живым музеем подводного царства, вылепленным с такой точностью и фантазией, что казалось кощунством держать эти вещи в пыльном полумраке.

Чашки не повторяли друг друга ни формой, ни фактурой: каждая была словно вывернута изнутри морской волной. У одной — стенки тонко закручены в спираль аммонита, у другой — край волнистый, будто облизанный прибоем, а ручка перетекала в изящный шип раковины морского ежа. Блюдца под ними лежали неровными дисками, покрытыми едва заметной сеткой трещинок — точь-в-точь как высохший коралловый песок.

Рядом возвышались подсвечники: высокие, ветвистые, похожие на настоящие коралловые рифы. Глазурь переливалась от глубокого ультрамарина к бирюзовому и почти белому, с прожилками «золота» — тончайшими трещинами, заполненными светлой глазурью, будто свет просачивался сквозь толщу воды. Пламя свечи в таком подсвечнике обещало выглядеть как живое солнце на глубине.

А вазы… Они были главным чудом. Одна — почти прозрачная, с длинными, плавно извивающимися щупальцами медузы, которые спускались вниз и превращались в ножку-подставку. Стенки её были так тонки, что свет словно проходил насквозь, оставляя на столе дрожащие тени щупалец. Другая — массивная актиния: «лепестки» раскрыты, внутри — матовая, бархатистая поверхность цвета закатного неба, а снаружи — шершавая, будто настоящая кожа морского анемона, усыпанная мельчайшими «пупырышками» из шамота.

Все изделия были покрыты глазурями, которые невозможно спутать с фабричными: матовые и шелковистые, с эффектом кракле*, с потёками, с пузырьками воздуха, застывшими внутри, будто в толще океана. Цвета не кричали — они шептали: густой индиго, выцветший бирюзовый, серо-зелёный штормовой волны, молочный белый пены. Ни одной одинаковой детали, ни одной прямой линии. Каждая вещь несла на себе отпечаток пальцев, дыхания, настроения того, кто её создал.

— Это делала твоя мама? — едва переведя дыхание спросила Лия, осторожно проведя пальцами по пыльной поверхности чашки.

Марго тоскливо кивнула.

— Она невероятно талантливая… — прошептала Лия, поворачиваясь ко второму столу, где лежали влажные куски глины. Краем глаза она заметила и то, что висящий на стене фартук, который принадлежал явно взрослой женщине, покрыт свежими пятнами глины и воды.

Маргаритка снова кивнула, поднимаясь с кресла и надевая фартук. Но в ее движениях не чувствовалось энтузиазма. Она словно делала чужую работу, надобность.

Села у гончарного круга, запустила его, опустила руки в миску с водой, стряхнула капли и взяла ком глины, взвешивая его на ладони. Круг уже гудел ровно, низко, как далёкий прибой. Она шлёпнула кусок на центр диска, потом ладони легли сверху, и всё изменилось.

Сначала глина сопротивлялась. Она была холодной, упрямой, не хотела подчиняться тонким детским запястьям. Но Маргаритка не торопила. Пальцы её двигались медленно, лениво: большой палец вдавливался в середину, остальные обхватывали бока, словно успокаивали живое существо. Вода стекала по рукам серебристыми струями, оставляя на коже белые разводы.