Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

— В смысле? — приподняла бровь женщина.

— В смысле — не в полном комплекте, — ответил он, и пояснил, — по частям, Алия…. По частям.

— Да твою ж мать! — не удержалась женщина и стукнула здоровой ладонью по столу.

Громов даже не вздрогнул. Только усмехнулся — криво, безрадостно, и провёл большим пальцем по нижней губе, стирая каплю виски.

— Увы, моя красавица… увы, — он подался ещё ближе. — Придётся тебе ещё посидеть в моей клетке, птичка.

От этих слов по спине Алии прошел озноб. Она уже слышала такое обращение. Глаза расширились от злости и недоверия. Она едва заметно отодвинулась назад, отъезжая от него на стуле.

— Почему не ходишь в бассейн? — Вадим перевел взгляд на ее обнаженную ногу с ортезом. — Пашка сказал, что продлил тебе курс антибиотиков.

— Я хожу, — сквозь зубы отозвалась Лия. — Утром.

Он не ответил. Просто вдруг подался вперёд, обе руки легли на подлокотники её стула, как капкан. Стул дёрнулся, скрипнул по паркету, и в следующую секунду она оказалась между его коленями. Горячая ладонь легла ей на голое колено, кожа под пальцами вспыхнула, будто он приложил раскалённое железо.

— Громов, убери руки, — Лия почувствовала, как быстро забилось сердце.

— Не доверяешь моему мнению, да? — хрипло спросил он. — А как же принцип второго мнения?

Провел ладонью по колену, выше, по бедру.

Лия окаменела, чувствуя, как бьется жилка у нее на виске.

— Что ты делаешь? — ледяным голосом отчеканила она.

Громов наклонился ещё ближе. Его дыхание — горячее, пропитанное виски — обожгло ей щёку, шею, ключицу.

— А как ты считаешь? — прошептал он, губы почти коснулись её уха. — С ума схожу… Все эти две недели с ума схожу, Алия.

Его пальцы внезапно сомкнулись на её бедре с грубой, не оставляющей выбора силой, до резкой боли, до жгучего давления, которое обещало оставить следы, заметные уже утром, и в этом жесте не было ни просьбы, ни сомнения — лишь право, которое он присвоил себе без разрешения.

— Каждую ночь думаю о том, как ты здесь, в моём доме, в этой кровати… — голос стал ниже, плотнее, потяжелел, превращаясь в тягучее, звериное звучание, от которого воздух между ними сделался вязким. — Каждый вечер жду тебя… жду, когда ты наконец перестанешь притворяться, что не чувствуешь того же...

— Громов, ты пьян, — голос женщины дрогнул от злости, сдерживаемой с таким трудом, что мышцы свело напряжением. — Пошёл. Вон. Отсюда.

— Нет, — ответил он, наклоняясь все ближе, — я сам пришел.... раз ты продолжаешь играть. Скажешь, что не хочешь меня?

— Ты бредишь, — Лия резко толкнула его здоровой рукой в грудь. — Проспись, мудак!

Бесполезно. Он даже не качнулся. Только тихо, глухо засмеялся — прямо ей в рот, будто смех был продолжением поцелуя, которого ещё не случилось.

— Хочешь… — выдохнул он, поймав её запястье и прижав ладонь к своей груди, прямо к бешено колотящемуся сердцу. — Ты сама это сказала.

— Что? — она дёрнулась, но хватка была железной. — Ты что, ещё и наркоман?

— Сказала, Алия, сказала….Просила не уходить... во сне... помнишь?

И прежде чем она успела выдохнуть хоть слово, он подался вперёд и накрыл её губы своими.

Жёстко. Без предупреждения. Без разрешения.

Губы горячие, жёсткие, с привкусом виски и ярости. Он не целовал, он брал. Зубами, языком, всем собой. Вдавил её в спинку стула так, что дерево врезалось в позвоночник. Рука на затылке, пальцы вцепились в волосы, притянули ближе, не давая даже вздохнуть.

Лия задохнулась, вцепилась здоровой рукой ему в плечо, не то чтобы оттолкнуть, не то чтобы удержаться. В голове вспыхнуло белым.

Он оторвался на долю секунды, только чтобы прошипеть ей прямо в губы:

— Ври теперь, что не хочешь.

И снова впился, глубже, грубее, будто хотел выжечь из неё ложь языком.

Второй рукой он уже скользнул под рубашку, ладонь легла на голую талию, пальцы впились в кожу, оставляя новые синяки. Тело его было тяжёлым, горячим, дрожащим от напряжения, и она чувствовала, как он твёрд, как прижимается к её бедру всем весом.

Лия нащупала на столе кружку и без предупреждения с размаху, неудачно перехватив ее за ручку больной рукой, врезала Громову по лицу.

От силы удара малоподвижные пальцы не выдержали, выронили кружку, а Громова буквально отшвырнуло от нее.

Не долго думая, пока он не опомнился, Лия ударила уже здоровой рукой, как учили, основанием ладони прямо в нос.

Хрящ хрустнул, как сухая ветка. Голова Громова запрокинулась назад и с грохотом ударилась затылком о стену. Кровь из носа хлынула мгновенно, густая, тёмная, заливая рот и подбородок. Глаза на миг закатились, колени подогнулись.

Лия была уже на ногах, готовая нанести новый удар, если придется.

— Сука! — выругался Громов, зажимая нос ладонью, пытаясь остановить кровь, — ты совсем взбесилась, идиотка?

— Еще шаг ко мне, Вадим, — отчеканила Лия, — и я тебе не только нос, я тебе и хрен сломаю так, что на том свете будешь хромать и объяснять святому Петру, что неудачно потрахаться решил.

Ее трясло от ярости.

Громов медленно убрал ладонь от лица. Нос уже распух, хрящ стоял криво, кровь текла в рот. Он сплюнул густой сгусток на пол и вдруг… засмеялся. Низко, хрипло, беззвучно, но от этого смеха по спине побежали мурашки.

— Ну и хрен с тобой. Ты что, думала, я за тобой бегать буду? — Он кое-как поднялся, цепляясь за стену, ноги всё ещё не слушались, но он стоял. Высокий, тяжёлый, весь в крови, и всё равно страшный. — Сама же просила...

— Тебе приснилось, — уронила Лия, — а теперь вали отсюда, урод.

Громов качнулся к ней на полшага, глаза блестели безумным, пьяным огнём.

— Приснилось? — переспросил он почти нежно. — А кто прижимался к моей руке? Кто шептал мне — не уходи? Кто поцеловал меня? Ты сама... Алия.

— Тебя самого твое самомнение не поражает, Громов? — внутри женщины стало холодно и тоскливо, она поняла о чем он говорит, и от этого захотелось и плакать, и смеяться одновременно. — Я не тебя звала, и слава богу. Жаль только, что он — мертв, а ты — жив. А теперь проваливай, проспись, пьянь, и член свой держи от меня подальше. Иначе фальцетом всю жизнь петь будешь, — она понимала, что в настоящей драке не устоит против него, но и сдаваться не собиралась.

Громов замер. Улыбка медленно сползла с его окровавленного лица. Что-то в глазах потухло — резко, как выключенная лампа, а лицо начало багроветь, становясь все темнее и темнее.

— Не трону, — рыкнул он и ни говоря больше ни слова он вылетел из ее спальни, приложив дверью так, что эхо отозвалось в спящем доме.

Лия медленно опустилась на кровать, замечая на покрывале красные кровавые пятна.

Сквозь стены донёсся хлопок другой двери, резкий, отрывистый, за которым последовал ещё один, более глухой, затем — отчётливый звук бьющегося стекла, рассыпавшийся по ночной тишине звоном осколков, и тяжёлый удар о стену, в котором было столько злобы, что он дрожью прошёлся по перекрытиям. После этого дом вновь погрузился в гнетущую тишину, плотную, звенящую, переполненную тем, что уже произошло и ещё не успело отзвучать внутри неё.

Лия медленно подтянула колени к груди, обхватила их руками, сжимая себя в попытке удержаться в собственном теле, и только теперь, оставшись наедине с произошедшим, впервые за всё это время позволила себе дрожать — мелко, глубоко, до самых костей, так, что содрогалось всё тело, выпуская свой страх, адреналин и возбуждение.

Встала, дрожащей рукой закрыла двери плотно, а после, подумав, подперла их столом.

И засмеялась, горько качая головой.

26

Голова болела нещадно, и даже кофе, налитый Ларисой и заботливо приправленный корицей не спасал. Алия не спала почти всю ночь, лежала в кровати, смотрела на белый потолок, на котором плясали свет и тени с улицы и прислушивалась к звукам дома. Судя по ним, Громов тоже не спал — около трех часов ночи вышел из комнаты и пошел вниз. Она напряглась, села на кровати, но он даже не остановился около ее дверей. Потом она услышала странный звук, глухой удар или падение и тихий мат. Встала, но выходить не стала, только удостоверилась, что снова хлопнула дверь его кабинета или спальни.